В Уфимском театре кукол зачетный спектакль студентов института искусств. На улице весна, и совсем по-праздничному светит солнце!
За кулисами сцены волнение. — Все! Начали!
«Пошла первая сцена. Без Пал Романыча пустыня какая-то. Жаль, что играем без него. Слава Богу, пока все идет неплохо. Я совсем не волнуюсь. Может быть, немного… На мне плащ до пят с капюшоном. В руках на веревках куклы, изображающие японских карапузов с черными кисточками волос на лысых головках.
В зале мама и Петька. Любимый мой сын. Видишь, как красиво на сцене? Расписная ширма, а на заднике совершенно прелестный японский пейзаж. Запомни, сын, этот спектакль. Спектакль, где играет твоя мама.
Почему-то заныло сердце. Зазвенело в ушах. Что это? Клекот журавлей? И вдруг оборвалось. Мой выход…»
— Мама! Мама!!!
Он увидел ее издали. Эля медленно шла по аллее к их корпусу.
— Мама приехала!
Петя с разбега бросается к ней, обхватывает руками ее ноги и прячет лицо в складках яркой, цветастой юбки.
— Ой, ты ж меня свалишь с ног!
— У нас здесь, в санатории, праздник. Правда, правда! Настоящий праздник, как в детском саду! Будем играть, петь и подарки дадут.
— Хорошо вам тут с бабулей отдыхать, а?
— Да.
Лилия Федоровна вглядывается в лицо Эльмиры.
— Ты не болеешь?
— Нет, мама. Что ты так в меня всматриваешься? Я просто устала с дороги.
— Отдохнешь немного и на праздник с Петрушей пойдешь.
Петя хлопает в ладоши и щурит глаза то на маму, то на солнце.
В комнате, где живут Лилия Федоровна с внуком, светло, и по-казенному строгая чистота. Эля прилегла на кровать.
После обеда Пете не спится, он уже собирается на праздник. Наконец, бабушка сообщает, что можно на самом деле приводить себя в порядок. И что время уже подошло.
— Эльмирочка, вставай.
— Нет, я не пойду никуда. Дайте еще немного полежать.
— Я тебя не понимаю. Ребенок же хочет идти с мамой. Вставай! Не ленись!
На огромной лужайке собрались отдыхающие с детьми.
— Голубой вагон бежит, качается, — подтягивают баянисту две пожилые дамы в панамках, очевидно, бабушки. Массовик, изжелта крашеная блондинка в брючном костюме перебегает короткими ногами площадку, созывая в мегафон всех отдыхающих на праздник:
— Сегодня в нашем заезде, заезде «Матери и ребенка», веселый праздник, праздник Чебурашки!
Она торжественно, под звуки туша, одевает на голову баянисту шапочку с плоскими большими ушами.
— Мам, идем в хоровод!
— Нет, иди с бабушкой, а я на вас посмотрю. Мне тут так хорошо, в теньке, под деревьями.
— Хочу с тобой! Кто с мамами, тем дают призы!
— С бабушками тоже дают.
— Эльмира, ты мне не нравишься. Плохо выглядишь. Случилось что?
— Все нормально. Что за вопрос?
«Что-то неладно», — подумала про себя Лилия Федоровна и пошла с хныкающим Петей в хоровод.
Эля помахала им рукой. И вдруг у нее в глазах задвоились верхушки деревьев и раздвоился ушастый Чебурашка-баянист.
— Что это со мной? — она тряхнула головой. — Сейчас все пройдет, все пройдет…
«Жить надеждой — это, наверное, не самое худшее, что нам дано жизнью. Мы стали, по всей видимости, «наркоманами» пограничной ситуации. Нам время от времени нужны встряски, которые будоражили бы кровь, будоражили воображение, хотя в идеале мы стремимся к обратному — к покою.
Сартр сказал: «Ад — это другие!» На что мы обрекли друг друга? На паперть. Бежать впереди себя, чтобы не думать, не оглядываться, чтобы забыться. А чужие люди, будь то друзья или мать, подают нам желанное подаяние — жалость, мимолетные встречи, участие. В этих подаяниях нет самого главного — понимания.