— Чего это он в таком снаряжении? С практики, что ль?
— Нет, не с практики. Он у нас подрабатывает на чаеразвесочной фабрике грузчиком, — ответила Эля.
Мама, проходя на кухню, замирает в усталом созерцании у раскрытой двери туалета. Там ее сын, вернувшийся с работы, старательно вытряхивает из кирзовых сапог в унитаз россыпи черного чая.
— Мам, не удивляйся, пожалуйста. Это я, честное слово, слово дворянина, не крал. Все значительно проще. Там этого чая по колено, и мы ходим по нему. Что поделаешь, чего глаз не видит, то рот выпьет.
Лилия Федоровна ничего не ответила. Она подняла брови в каком-то высоком просветлении, и молча прошла на кухню. Там бабушка возмущенно машет рукой:
— Господи, помилуй! Лиля, да что же это такое? Сколько же можно слушать эту музыку? У меня голова не выдерживает!
— Ой, мамочка, оставь их. Успокойся! Пусть себе слушают, если нравится.
— Если нравится?! Да ты, Лиля, с ума, что ль, сошла? А уроки? Вообще, существуют же определенные обязанности и время для них! А эти девчонки? Их же дома потеряли… Был бы отец жив, все какая-то острастка была бы!
— Не ворчи! И хватит воевать. Давай-ка лучше чаю попьем, а? И откуда у тебя столько боевых сил?
— Скорей бы к себе в Москву, чтоб глаза мои этого ничего не видели. Да, да.
Пора. Тем более, что и пенсию получать время подошло.
— Мам, да будет тебе! Остынь. Как же мы тут без тебя?
Бабушка взглянула на серое, уставшее лицо дочери и сразу как-то обмякла, присмирела. Она стала тихо, без слов накрывать на стол ужин.
Все давно спят. Только к Эльмире не идет сон. Она закрылась с головой под одеяло.
«Зачем мы так устроены, что душа временно квартирует в телесной оболочке, как в раковине? И где начинается одно и кончается другое?» Она провела ладонью по бедрам, груди… Горячая, незнакомая доселе, волна пробежала по телу, заморочив кожу. Эля с ловкостью кошки соскочила с постели, подтянулась на носках и вскинула вверх руки, будто готовясь взлететь навстречу своему, такому золотому, золотому дождю. Она уже знала наверное, что он близко и ищет ее ладони, чтобы упасть на них.
«Господи, — очнулась она, — что это со мной? Словно в глубокий колодец загляделась, в который так и тянет упасть…»
— Как я устала! — Эльмира, потянувшись, упала на кровать. Здесь на гастролях в Кирове ее расквартировали с Эллой. Эта красивая, стройная блондинка училась на третьем курса в университете. Разница в возрасте девушек смущала мало, и они подружились.
— Хороша ты сегодня была в «Ретро». Класс! В этой шляпке и ти-ти-ти…
Недаром Чухланцев к тебе присматривался. Какой великолепный танец соорудил, и зрители его хорошо принимают. Да уж, не маши ручкой — ты настоящая актриса! Элла отставили утюг и встряхнула юбку с многочисленными воланами, которую гладила.
— Актриса-то актриса, а вот, — Эльмира провела рукой по своей полной груди, — плохо, с большим трудом в костюмы вписываюсь. Горе мое.
— Ой, насмешила! Брось, пожалуйста. Беда, когда ничего такого и в помине нет! А грудь — это ж здорово!
Элла замолкла и повернулась к Эльмире. Та уже спала, свернувшись калачиком, и только черный хвостик волос торчал из-под одеяла.
Элла выключила свет и нырнула в постель. По стенам бегали огни проезжавших мимо окон машин, и где-то в углу тоненько свистела мышь.
«— Второй час ночи. Вот это работа! Мы все в мыле. Один и тот же танец приходится повторять в который раз! Наверное, в сотый… Это уже не воспринимаешь как танец, скорее, как набор движений…
— Эль, ты еще находишь силы улыбаться?
— Так ведь это прекрасно! Чувствовать, что можешь двигаться и танцевать! На измученном лице улыбка и блестящие глаза. — Мистика! Где ты берешь свои силы?
… Танец «Ретро». Это особый случай, поэтому хочется все это зафиксировать… Танец, специально поставленный для Эльмиры.
Вот она появляется из правой кулисы… Выброс непонятного, сильного излучения! Он завораживает зал и партнеров по танцу. Среди последних наступает совершенно другая тональность в движениях, и зрители уже дышат совсем по-другому…
Стройные ноги, в разрезе платья кажущиеся нереальной, фантастической длины, кокетливая поза, лукавый взгляд…
На сцене очаровательная барышня, слегка жеманная и вместе с тем такая обаятельная! Что-то невероятно манящее и кружащее голову, (что американцы называют — «сексэпил»), во всей ее ладной фигуре, во всем ее существовании на сцене! И одновременно чистое, по-детски непосредственное и светлое, как сама Эльмира…»
Элла Перминова.