Сайлас убрал карту. Одел плащ. Поднял револьвер.
— Если очешь остаться - оставайся. Только не трогай приёмник.
— А если хочу идти с тобой?
— Тогда выключи свет, Джонни.
Если она рядом - не стоит мешать ей видеть лучше нас.
Дверь захлопнулась за ними с глухим звуком. Как будто дом выдохнул.
На улице был туман. Не густой - просто тот, что не уходит.
Воздух пахло холодным металлом и чем-то горелым.
Гирлянда над окном Сайласа продолжала мигать, пока они шли вниз по лестнице.
Сайлас шёл первым. Его шаги были неторопливыми, но точными -как у человека, который знает, на какие камни не наступать, чтобы не разбудить смерть.
Джонни держал камеру, хотя понимал - сейчас не время снимать. Сейчас - время смотреть.
Город не спал. Он просто притворялся.
За занавесками мелькали силуэты. Где-то плакала женщина. Где-то хлопнула дверь и больше не открывалась.
— Мы не пойдём через центральную, - сказал Сайлас. - Там теперь только те, кто не слушает музыку.
— А кто слушает?
— Те, кто ещё чувствует страх.
Они свернули в узкий переулок. Свет фонарей там бил косо, ломался об стены, отбрасывая тени, которые не принадлежали телам.
Одна из таких теней двинулась, но только на секунду - как будто ошиблась адресом.
Сайлас вытащил револьвер. Проверил - бесшумно.
Джонни ничего не сказал. Просто пошёл ближе.
— Смотри наверх, - прошептал Сайлас.
На проводах - ничего. Но на крыше - силуэт.
Тот самый. Тот, что был на снимке.
— Это она? - выдохнул Джонни.
— Не говори "она". У неё нет имени.
И если дашь ей имя - она запомнит твоё.
Фигура исчезла. Просто растворилась. Ни звука. Ни жеста.
Сайлас остановился.
Сайлас и Джонни
— Мы свернём здесь.
— Там тупик. Сказал Джонни
— Нет. Там дом, где мы найдём человека, который три дня назад умер.
Но сегодня - снова разговаривает с полицией.
Джонни ничего не понял, но не стал спрашивать.
Он почувствовал, как холод прошёл по шее.
И как саксофон где-то вдали заиграл в четвёртый раз.
Вспышка
Ночь была глухая. Та самая, когда даже ветер боится шелохнуться.
Джонни проснулся не от звука - от ощущения.
Как будто кто-то пристально смотрел в лицо, пока он спал.
Чердак молчал. Гирлянды не горели. Сайлас спал в кресле, прикрыв глаза и не отпуская сигарету.
Приёмник шипел тихо, как кошка, лежащая у двери.
Джонни сел. Натянул пальто, подошёл к верёвке, где сушились снимки.
На каждом - обрывки города.
Улица. Витрина. Подъезд. Лестница.
И на трёх из них — одна и та же фигура. Женская. Всегда в тени.
Он никогда её не видел - но камера видела.
И это было хуже.”
На одном снимке она стояла у фонаря, на другом - отражалась в витрине, на третьем - тень на стене.
Он взял фото. Поднёс ближе к лампе.
Фигура была неразборчива. Но от неё пахло музыкой - такой, какую не пишут.
В ушах заиграл саксофон. Не приёмник - внутри головы.
— Снова она, - пробормотал Джонни.
— Не называй, - послышался голос за спиной. Сайлас уже не спал. — Не давай ей формы. Тогда ей труднее войти.
— А если она уже внутри?
— Тогда поздно. Но пока ты сомневаешься - ты жив.
Сайлас подошёл. Взял фото. Долго смотрел. Потом достал зажигалку.
— Нет, - сказал Джонни.
— Почему?
— Она уже на трёх. Значит, она хочет, чтобы мы смотрели.
Сайлас кивнул. Убрал зажигалку.
— Значит, будет четвёртая.
Утро пришло не с рассветом, а с тишиной.
Такая, которая приходит перед взрывом, не после.
Они вышли на улицу. Город будто прятался.
Люди говорили шёпотом. Собаки не лаяли. Даже витрины выглядели будто пустыми.
На углу - фонарь. Тот самый.
Под ним - отпечаток руки. Женской. В крови.
Но вокруг - ни тела, ни крика.
Сайлас ничего не сказал. Только достал платок, вытер отпечаток.
Потом поднял взгляд.
— Сегодня она ближе, - сказал он. - Не забывай это.
Джонни снова в чердаке. Развешивает фото.
Один снимок - тот самый - медленно поворачивается на прищепке.
Нет ветра.
Нет сквозняка.
Камера на ящике щёлкнула сама по себе…
* * *
Подвал. Клуб «Ивовый дым».
Тут не спрашивали имён - только давали клички.
Музыка играла не в ритм, а в память: саксофон шептал истории, которые давно забыли свидетели.
Под потолком - лампы с пыльными абажурами, висели, как приветы с другого века.
Запах - кофе, бурбон, пепел. Дым клубился не вверх, а вдоль - будто искал дорогу назад.
Пол - старое дерево, тёплое, но скрипящее как совесть.
Сцена - узкая, будто в вагоне метро.
На ней - саксофонист в чёрном, с лицом, как у тех, кто уже играл на похоронах.