— А вам известно, что во время бомбежки взлетать нельзя, может воздушной волной опрокинуть?
— Известно. Но риск был оправдан. Самолеты больше бы пострадали на земле. А мы быстро набрали высоту и даже смогли напасть. Надо же было кому-нибудь защищать аэродром?
— В этом вы правы. Но своевольничать вам никто не позволит.
— Мы действовали, сообразуясь с обстоятельствами. Теперь война.
— Что же прикажете с вами делать? — уставясь на лейтенанта, спросил генерал.
Кочеванов видел: старый летчик сочувствует ему. И он, осмелев, попросил:
— Прикажите назначить нас в дежурное звено. Обе машины целы.
Смелый, рассудительный лейтенант понравился и майору Чубанову.
— Разрешите мне в их деле разобраться? — обратился он к генералу.
— Прошу… действуйте. Буду очень признателен, если к вам присоединится начальник политотдела полковой комиссар Сучков. Воспитание летчиков — сфера его деятельности.
Генералу хотелось избавиться от лишних свидетелей и поговорить с командиром смешанного полка с глазу на глаз.
Глава шестая
Полковой комиссар Сучков и майор Чубанов понимали, что молодых лейтенантов за нарушение приказа не трудно отдать под суд. Но стоит ли так поступать? Разумным ли будет это решение? Среди летчиков полка ходили слухи, что якобы у немецких самолетов так хороши моторы, что ни «мессершмиттов», ни «юнкерсов» невозможно догнать, а если догонишь — не собьешь: очень прочная броня. И вдруг пилотов, которые на глазах у всех делом опровергли вздорные разговоры, наказывают. Да и так ли виноваты Кочеванов с Ширвисом, что их непременно надо судить?
— Хорошо бы поговорить с их товарищами по эскадрилье, — предложил майор Чубанов.
Полковой комиссар не возражал. Решили первым вызвать командира — капитана Лобысевича.
— Он человек в летах, — сказал Сучков. — Скучноватый, правда, но серьезный. Настроения летчиков знает.
Капитан Лобысевич явился с толстой папкой под мышкой. Неловко щелкнув каблуками, он вытянулся и, широко раскрыв узкий, словно прорезанный стамеской рот, доложил, что прибыл с личными делами эскадрильи.
На вид ему было около сорока лет. Невысокий, тощий, с удивительно унылым и постным лицом, он походил не на летчика, а, скорее, на канцеляриста. Вся его угловатая фигура, мешковатая форма, свежий подворотничок, яркой полоской выделявшийся на жилистой и сильно загоревшей шее, прилизанные височки как бы говорили, что он человек аккуратный, деловой, уважающий порядок.
Передав принесенную папку полковому комиссару, Лобысевич вытянулся, плотно сомкнув тонкие губы, и сделался каким-то настороженным, словно ждал подвоха.
Полковой комиссар развернул папку и, увидев в ней множество бумаг, исписанных мелким почерком, сделал болезненную гримасу, точно у него заныли зубы.
— Читать всё это нам некогда, — сказал он. — Меня и майора интересуют лейтенанты Кочеванов и Ширвис. Докладывайте, что вам известно о них… плохое и хорошее.
— Есть! — с готовностью отозвался капитан! Только должен предупредить: плохого будет больше.
При этом Лобысевич вопросительно уставился на полкового комиссара: «Стоит ли при незнакомом майоре откровенничать?» Он ждал сигнала — малейшего намека.
— Выкладывайте все как есть, — предложил Сучков. — Сейчас не до дипломатии.
— Так точно, — подхватил Лобысевич, — понимаю. Эти нарушители воинской дисциплины мною с первого дня примечены. Около них всегда компании собираются. Как же, остряки! Всё хихоньки да хахоньки, а серьезного ни на грош. Зимой бокс затеяли. Не летчики — забулдыги. Лица в синяках, носы опухшие. В клуб придут — все оборачиваются. Я им говорю — прекратить, а они хорохорятся: воинским уставом бокс-де не запрещен. И начальник физподготовки их поддерживает… Вижу: заводилами становятся, личный состав с пути сбивают. Решил пресечь. Зову к себе замполита и говорю: «Что же это вы, товарищ политрук, инициативу из своих рук выпускаете? Займитесь новичками, распускаться стали…»
Лобысевич в волнении облизал губы и с жаром продолжал:
— И на теоретических занятиях изощряются, жди от них всяких каверз. Никакой сознательности! За технику не болеют, по передовикам не равняются, я им в голову вбиваю: летать надо аккуратно, без аварийности, а они и ухом не ведут — лихачи! Улетят подальше за сопки и озоруют, словно сорванцы несмышленые. Так вот и комдиву на глаза попались. А мы за них отвечай…