— На соревнование отбираете?
— А тяжелоатлеты не требуются?
— Ни первое, ни второе, ни третье, — ответил Ширвис. — Отбираю боевых и сообразительных парней в эскадрилью… условно назовем ее «Грозная перчатка». Но я что-то не вижу поднятых рук.
Сержанты, опасаясь подвоха, переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «Рискнем, а?» И не очень уверенно стали поднимать руки.
— Восемь, — сосчитал Ян. — Чудесно! Кто из вас готов надеть перчатки и продержаться два-три раунда?
— Против кого?
— Ну, хотя бы против меня. Желающих прошу в спортивный зал.
В спортивный зал пришли все сержанты. Их разбирало любопытство: всерьез лейтенант устроил «открытый ринг» или для розыгрыша, чтобы повеселиться в час досуга? Уж слишком у него был какой-то неофициальный вид. Нашлись смельчаки, которые не прочь были размяться и помериться силами.
На импровизированный ринг выходили не очень умелые юноши, но задиристые, стремившиеся победить. Они смело, порой очертя голову, бросались в атаку и, лишь получив два-три крепких удара, начинали тщательней прикрываться, но не прекращали нападений.
Ширвис был доволен партнерами: среди них не оказалось трусов. Когда проверку прошли все сержанты, обучавшиеся боксу, на ринг попросились борец и кряжистый мастер тяжелой атлетики. Неуклюжие движения атлетов, промахи и неумелая защита вызывали смех, но мужеством и упорством парни бесспорно обладали.
Ян не знал, кому отдать предпочтение. Отобрав в группы самых отчаянных, он сдал список для штаба.
Сержанты, не прошедшие проверки, встревожились. Им хотелось без задержек попасть в боевые подразделения, а тут из-за незнания бокса они вдруг остались в стороне. Бокс же не входил в программу обучения, — значит, происходит какая-то несправедливость. «Пусть нас проверяют в воздухе», — стали требовать они у старшины группы.
Когда к сержантам на собеседование пришел политрук политотдела Батайкин, они забросали его вопросами и, конечно, рассказали все, что произошло днем.
Политрук немедля «просигнализировал» об этом недавно прибывшему в полк к Чубанову батальонному комиссару Виткалову. Тот сперва вызвал к себе Лобысевича и сказал, что в эскадрилье из рук вон плохо поставлено воспитание летчиков, лейтенанты самоуправствуют, особенно Ширвис.
После выговора Лобысевич появился в подземном убежище эскадрильи разъяренным.
— Вы опять за свое? — накинулся он на Ширвиса, уже собиравшегося ложиться спать. — Откуда у вас взялась эскадрилья «Грозная перчатка»? Кто вам позволил производить отбор с мордобоем?
— Нам командир полка разрешил выбрать новичков по своему вкусу, — спокойно ответил Ян. — Так что полный порядок!
— У него порядок! — От возмущения Лобысевич не мог подобрать слов. — Меня из-за вас уже к батальонному комиссару вызывали. А завтра в политотделе краснеть!
— Теперь дела не поправишь, — посочувствовал Ширвис. — Придется страдать.
— Сейчас же одеться! — вдруг рявкнул Лобысевич. — И марш к батальонному комиссару Виткалову. Я вам покажу страдать! Пусть он сам убедится, какие фрукты в эскадрилье водятся. Довольно миндальничать! А вы, лейтенант Кочеванов, чего ухмыляетесь? Ступайте с Ширвисом.
— А ему-то зачем? — удивился Ян.
— Оба хороши! Выполняйте приказание.
Батальонный комиссар Виткалов — крупнолицый, седеющий человек — принял их, конечно, не с распростертыми объятиями. Поглядев чуть припухшими, усталыми глазами на Ширвиса, сказал:
— Ну, что ж, будем знакомы. Сожалею, что наша встреча происходит при столь огорчительных обстоятельствах. Могло быть иначе, но… — он сокрушенно развел руками, — сегодня приходится разговаривать на «вы». Я уже немало наслышался о ваших похождениях. Нужно признаться: впечатление не из лучших, точнее сказать — прескверное. Да, да…
До службы в армии Виткалов был директором средней школы. Ему казалось, что он постиг все тонкости педагогического воздействия на тамошних сорванцов, поэтому и здесь, встречаясь с молодыми авиаторами, батальонный комиссар часто разговаривал с ними, как со школярами.
— А вы зачем явились? — строго обратился он к Кочеванову. — Свидетелем? Адвокатом?
— Обвиняемым, — ответил Кирилл. — Меня командир эскадрильи послал. Он, видимо, придерживается принципа: с кем поведешься, от того и наберешься.
— Скажи мне имя друга твоего, и я скажу, кто ты сам, — проговорил Виткалов. — Принцип неплохой.
— Да, если им правильно пользоваться, — вставил Ян. — Я ведь тоже могу сказать: Кочеванов самый близкий друг мне. И после этого буду выглядеть ничуть не хуже его, — именно потому, что, по словам комэска, он запятнал себя дружбой со мной?