— Вас неточно информировали: драки не было, — возразил Кочеванов. — Ее пытался разыграть образцово-показательный Шубник, но его вовремя удержали. Мы не ссорились. Дело гораздо серьезней. Хотите знать правду?
— Для этого я тебя и вызвал.
Кирилл стал рассказывать о своих догадках, связанных с гибелью сержантов и капитана Лобысевича. Виткалов был убежден, что лейтенант не кривя душой делится с ним своими невеселыми мыслями, но ему не хотелось подозревать отличника в преднамеренной подлости. «Видно, неприязнь толкает Кочеванова искать в Шубнике только плохое, — думал он. — Ей нельзя довериться. Неприязнь — плохой судья».
— Скажи честно, — перебил он Кирилла, — если бы тебе в лицо сказали этакое, ты не кинулся бы с кулаками?
— Кинулся бы.
— То-то, друг! Прежде чем обвинять, подумай: «А есть ли у меня веские доказательства?» Интуиция и догадки приводят к ошибкам. О вашей схватке на аэродроме уже известно и командиру полка. Взыскания не избежать.
— Видите ли, меня ежедневно поджидает такое взыскание, против которого все остальные — ничто. Я не боюсь их. Это была не драка, уверяю вас.
— Верю и постараюсь уладить, — пообещал Виткалов. — Ступай ужинай, а я еще поговорю с Шубником. Думаю, он не из тех людей, которых следует презирать.
Но с Шубником откровенного разговора не получилось. Он держался настороженно, словно сидел перед следователем.
— Кочеванов озлоблен. Он мне завидует, — коротко отвечал лейтенант.
— Чему? Вы больше, чем он, сбили самолетов?
— Нет, завидует моей репутации.
— Репутация истребителя — сбитые самолеты противника. Не так ли?
— Этого недостаточно. Есть еще политико-моральные факторы. Кочеванов с Ширвисом ведут себя возмутительно, а тех, кто им не подражает, зовут трусами. У меня никогда не было взысканий — одни благодарности…
«Кого он мне напоминает? — слушая Шубника, напрягал мозг батальонный комиссар. — Видимо, Шурика Смирновского… гладенького, смазливого, всегда причесанного мальчика из седьмого «В», испорченного чрезмерным воспитанием. Да, да, как ни странно».
Виткалов с недоверием относился к идеалу некоторых воспитателей — приятным мальчикам и девочкам, казалось не требующим педагогических забот. Его больше привлекали задиры, непоседы и даже лентяи. Из этих неуравновешенных ребят после больших усилий можно было вылепить порядочных людей, а из прилизанных шуриков, привыкших ходить в отличниках, чаще всего получались черствые негодяи. Они заботили директора больше, чем сорванцы.
Выделенные из массы шурики смирновские, которым говорили: «умница… исключительный ребенок», — и от которых требовали учиться только на «отлично», сами начинали воображать, что они исключительные личности, что звание «отличник» присвоено им пожизненно, И если вдруг преподаватель выставлял им плохую отметку или посредственную — одни шурики проливали слезы, а другие, обнаглев, бежали жаловаться, добиваясь отмены справедливой оценки. И часто взрослые папы, мамы, воспитатели и даже представители районо пасовали перед ними, начинали уговаривать преподавателя: «Нельзя такому ученику портить средний балл! Кто же тогда будет отличником? Надо подумать и о репутации класса, школы». А маленький наглец, добившись своего, с чувством превосходства поглядывал на справедливого преподавателя и был уверен, что все, кто не заботится о его хороших отметках, будут посрамлены.
Шубник тоже твердит о незапятнанной репутации: «Кочеванов и Ширвис ведь на дурном счету, как можно им верить?» Этот смазливый лейтенант, видимо, привык ходить в отличниках и хотел бы на войне получать ордена и повышения только потому, что нельзя же без них обходиться образцово-показательному летчику. Но способен ли такой на подлость в бою? Не заблуждаются ли его товарищи?
У храброго Кочеванова и отчаянного Ширвиса еще не выветрилось мальчишество, а этот умеет себя держать. Он приятен. Так кто из них Лучше? Кого бы ты, батальонный комиссар, показал, если бы вдруг нагрянула инспекция, проверяющая политико-моральное состояние? Шубника, конечно! С его внешностью, опрятным видом, умением отвечать бойко и правильно создалось бы впечатление об отличной выучке, и все прошло бы гладко. А с кем бы ты, Виткалов, отправился в тыл к противнику на разведку? Не раздумывая, конечно, взял бы Кочеванова или Ширвиса, потому что знаешь: в беде они не покинут товарища и будут драться за него с остервенением, не щадя себя.