В какой момент я поняла, что уже не в квартире Егора? Когда мне сигналил водитель из-за того, что на светофоре для пешеходов зажёгся красный, а я медленно тащилась по зебре. Торопился домой к жене от любовницы своей, что ли? На улице давно потемнело, а я брела от остановки до остановки по тротуарам, поскольку видеть людей или дышать с ними одним воздухом в маршрутке было противно. Мне вообще всё сейчас противно. Только погода утешала, потому что мрак скрывал моё отсутствующее выражение лица, а я не видела своего отражения в витринах магазинов и кафе. Внутри горел свет - они видели меня, а я себя - нет. Так какое мне дело было до того, что они там видят? Не всё ли равно?
Когда идти стало совсем страшно, всё чаще попадались компании подвыпивших людей, я решила доехать домой общественным транспортом. Мне повезло: в салоне маршрутки было два человека. Я села подальше от них, уставившись на свои руки. В окне сейчас ничего, кроме огоньков не различишь. Пожалуй, они одни меня и могли успокоить.
Водитель тормозил аккуратно, я вышла и с таким же непонятным видом направилась домой. Люди не попадались. Я слышала только собственное дыхание, ветер и чьи-то разговоры на балконе. В подъезде слишком светло. Виски противно заныли. Моё перенапряжение, слишком много информации - я, пожалуй, сейчас была непригодна ни на что.
Мама, услышав, что дверь открылась, тут же неприступной скалой стояла в прихожей, преграждая путь в коридоре, а оттуда - в комнату. Её поза, скрещенные руки на груди и перенесённая тяжесть тела на правую ногу, говорила о том, что нотаций мне не избежать, равно как и допроса. Мой внешний вид нисколько не смущал. Даже выражение лица не подсказало ничего. Толстокожая она в такие моменты. Когда мне нужна её чувственность, её понимание, она делает вид, будто не знает, что это такое. Знаете, как это бесит? Она мягкая тогда, когда не надо.
Я не обратила на её расспросы никакого внимания. Что-то отвечала невпопад, вызывая бурную реакцию. И пока в коридоре не показался отец, она продолжала медленно сдирать мою кожу. Отец всего лишь посмотрел на меня пристально, приказал идти в душ и спать. Надо ли говорить, что возмущения мамы теперь слились в никуда?
Вода меня не успокаивала. Что была, что не было. Я не реагировала на неё. Только тело понимало, что этот режим слишком обжигает, а этот - заставляет ёжиться. Намылила всё тело и смыла водой, но ощущение чистоты так и не появилось. Грязь, она внутри. И её не вымыть. Желудок скрутило, и я присела в ванной, сжавшись в комок. Вода по-прежнему текла, заглушая нутро. Словно перекисью рану обработали, и она шипит, как газировка. Я не хотела этого слышать, ощущать.
В комнате меня ждал Пашка, обеспокоенный моим состоянием, но взгляда хватило, чтобы он оставил меня в покое, по крайней мере, до утра.
Кажется, я проиграла игру. Те взгляды, вздохи, манипуляции. Я не ровня ни ему, ни ей. Как бы ни стремилась быть достойной его хотя бы как оппонент или товарищ, не могу этого достичь. Нет, я даже не игрок, я - розданная карта. Всего лишь средство, вещь, которая принесёт свои плоды и послужит путём к победе или поражению.
Когда карта выходит из игры, её забывают.
Я долго не могла уснуть. Минута за минутой уходила на осмысление своей роли в жизни Егора. Потом я вспомнила Костю, который мне нравился, а затем и предыдущих парней. Кем я была для них? Неужели я относилась к ним так же, как Егор ко мне? Пожалуй. И сейчас я за это расплачиваюсь. Они были моим бременем, я не могла развиваться рядом с ними. Я уходила, закрывала дверь, бросала их на произвол судьбы, а теперь сама оказалась брошенной у обочины. Чувство одиночества, которое я всегда уважала, ценила и которым пользовалась, не просто сыграло против меня. Кое-кто ткнул носом в это убеждение, заставил усомниться, привыкнуть, а после оставил одну. И теперь я, привыкшая к Егору в своей жизни, не могу обойтись и дня без этого высокомерного взгляда. Я не могу выдержать напряжение общества без циничного замечания или идеи. Нет, это не просто сходство. Я неосознанно переняла его привычки, стала зависима от них, влюбилась в них. Меня кидает из горячки в озноб. Я ненавижу Лену. Ненавижу Егора. Я ненавижу всех, кто подтолкнул меня расстаться со своим миром. Я ненавижу Кравец за то, что она показалась Егору тогда красивой и взрослой. Ненавижу Пашу, что повёл нас в клуб. Ненавижу даже того охранника, который пустил нас. Попробуй он отстаивать свою позицию, не пусти он нас, была бы я сейчас в таком пропащем состоянии?
Егор. Твои чувства к Лене заставляют меня чувствовать ревность и зависть. Она действительно такая, как ты и говорил. Как говорила Аня. Вы все меня предупреждали, а я не послушала. В мои семнадцать я слишком много думаю. И эти мысли, их качество, их глубина меня пугает. Почему? Почему я не могу, как остальные, беззаботно гулять, встречаться, делать ошибки и учиться на них? Почему я не могу так легко расстаться со своими привычками? Почему я настолько взрослее своих сверстников, раз никто не смотрит на меня? Что со мной не так? Почему? За что я испытываю эти мучения? И как долго мне ещё терпеть, чтобы почувствовать облегчение?