Стоит сказать, что половина этих суждений происходила в бессознательном состоянии. Я до самого утра лежала поверх кровати, даже не расстелив её, в душевом халате. Ноги без носков мёрзли. Руки хватали одеяло за край, но укрываться я не собиралась. Что сейчас происходило со мной? Я скажу. У меня менялось мировоззрение. Прямо сейчас я становилась сильнее, я взрослела, становилась другой. И теперь никто не смеет управлять мной. Я буду делать то, что хочу. Прямо сейчас я стремлюсь стать лучше, приняв как факт личность Лены и их с Егором отношения. Я пытаюсь уяснить, какая роль мне уготована в этих отношениях. Нет, не третьей лишней. Роль куда более унизительная. Правда, мне не хватает духа её озвучить. Потому что даже признать в мыслях, кто я для Егора, я не могу.
Мне не нужна была помощь, как думали родители, братья, одноклассники. День слился для меня в серую массу. Как творог, без сметаны, мёда и изюма. Это была просто масса комочков с одинаковым вкусом, который мои рецепторы не распознавали. Притуплённая нервная система не давала сбоев, а работала как часы. Ко мне обращались - я отвечала. Меня звали - я откликалась. Даже те, кому я бы и в жизни куска хлеба не кинула, просили о помощи - я помогала и уходила. Я не оставляла следов после себя, потому что меня самой как бы и не было. Меня не задевали шутки, колкости, оскорбления. Я просто ничего не чувствовала. Я была в себе, словно погружённая в ванну с водой. Ничего не видела. Ничего не слышала. Но я была. Я продолжала существовать и просто ждала того момента, когда эти оковы психики спадут. Всё ведь когда-то эти метаморфозы заканчиваются.
В понедельник, что на праве, что на истории, достаточно было всего пяти минут, чтобы каждый в классе увидел разительную перемену во мне. Я поднимала руку, отвечала и садилась, словно исчезая постепенно. Надо сказать, что реакции Егора я не видела. Но она была. Он долго смотрел на меня, как и все, в рамках приличия, чтобы не выдать себя. Ничего не говорил, ничего не спрашивал. Он молчал. Но это было то характерное молчание, от которого у меня бывали мурашки по коже. Я чувствовала внутреннюю лёгкость и эйфорию от такого внимания с его стороны. Ведь я по-прежнему чувствовала к нему влечение. Но сейчас никакой реакции на это внимание не последовало. Держу пари, что это могло его задеть. Однако это Егор, он практикант, он почти преподаватель, он почти мужчина, у которого почти есть любимая женщина. Какое ему может быть дело до одной из своих учениц?
После третьей пары мне необходимо было подойти к куратору. Искать её пришлось дольше обычного. Егор выцепил меня, выходя из кабинета истории на третьем этаже. Он выглядел озадаченным, осознав, что объект моего поиска - вовсе не он. В верхней одежде, застёгивая молнию куртки, Егор подошёл ко мне, осматривая, всё ли в порядке, цела ли я. Так обычно осматривает врач или заботливый родитель, который узнал, что его чадо попало в западню. Ему могли навредить, поцарапать или наставить синяков. Вот так же на меня смотрел Егор, на руки, лицо, шею, словно проверял, не заработала ли я синяков или не поранилась ли.
- Скавронская, - сказал он мне, нарушив молчание, - ты какая-то странная.
Ещё бы я была не странной, ведь вместо преданной фанатки ты видишь запущенный случай. Я меняюсь. Моя личность деформируется под давлением жизненных обстоятельств. И хотя это вовсе не расстройство, но мне приятно думать, что я больна. Так я хоть как-то оправдываю своё амёбное состояние. Неприятно осознавать, что я дефективная прямо сейчас, перед ним.
- Ты забыла телефон, - он протянул мне мобильник, ожидая, когда я возьму его у него из рук. Я видела только блеск молнии на его куртке прямо перед своими глазами. Ни лица, ни шеи, ни рук, ни мобильника - я не хотела видеть ничего, что указывало бы на этого человека. - Тебе названивала мама...
- Какое вам дело, кто мне названивает, - я тяжело вздохнула, словно эти слова вырвались вместе с углекислым газом из лёгких, словно они всё это время сидели там. Молчать становилось труднее. Я не могла затыкать себя и чувствовать рвущуюся наружу панику. Меня одолевали страх и злость. Я чувствовала жгучее желание уничтожить что-нибудь. Разбить, так же, как разбили меня. Как мой мир рушился, разлетелся на куски, так и я хочу разбить что-нибудь. Увидеть этот крах целостности какой-то вещи, понять, что было внутри меня и почему сейчас я не могу с лёгкостью купить что-то новое, взамен той вещи.