- Называл. "Катерина". Когда Лена пришла к тебе домой, - нельзя иронизировать сейчас. Нужно быть мягкой и сердечной. Или как ещё его вывести на откровения? - Хотя у тебя тогда не было выбора. Назови ты меня по фамилии - это выглядело бы низко для тебя.
Он снова отвлёкся от своих бумаг и смотрел на меня. А я - нет. Не хотела видеть то, что Егор вкладывал в этот взгляд. Не хотела видеть там воспоминания того вечера. Считаю его своим позором. Отгораживаюсь от любых напоминаний о нём. Я тогда вспылила сначала перед ним, показала свою привязанность и слабость, а потом вела себя неподобающе - защищала практиканта. Нет, дело не в самоуважении как таковом. Дело в Лене. Я позволила ей увидеть свои чувства, пока Егор никак меня не воспринимал. И не важно, что он тогда сказал. Он сказал, что я лучше Лены. А потом просто не заметил, как меня не стало. Именно поэтому она так яро позиционировала эти "мы". И именно поэтому меня это взбесилo. Это моя слабость. Моя ошибка. Мой позор.
- Что ты хочешь этим сказать? - ты серьёзен, ждёшь моего ответа, моего анализа тебя. И что мне тебе сказать так, чтобы не обидеть?
- Лишь то, что я сказала, - я не могу быть слабой сейчас, не знаю, чего ожидать от тебя. Я должна быть сильной, гораздо сильнее тебя, но сделать вид, что я слаба. Истинная женщина. Та женщина, которую ты любил и, возможно, всё ещё любишь. - Ты не хотел принимать мою помощь и обмануть Лену. Ты просто впустил её и играл сам, хотя у тебя была поддержка. Один в поле - воин.
- Прекрасно, что ты это понимаешь, - язвительно бросил Егор, обошёл стол и уселся за него. Демонстративный жест «не хочу разговаривать».
- Через две недели мне восемнадцать, - подхожу к столу и кончиками пальцев провожу по краю крышки стола, отвлекая его взгляд от букв, - а тот инцидент в лифте меня испугал, но ничего же не случилось, - снова взгляд в текст направил. - Какая у тебя следующая отговорка?
- Да причём тут это? - маленький срыв, откидывает бумаги, и они со свистом улетают со стола. Опускаются на пол. Пачкаются. Я слежу за ними взглядом, за каждым листиком, не в силах поднять взгляда на него после этого жеста. - Скавронская, то, что между нами, ничего не значит.
Наконец, смотрит в глаза. Я могу читать тебя. Немножко. Только-только начинаю учить предмет «Егороведение. Часть 2. Чувства». Ты не злишься, хотя повысил голос. Я не раздражаю тебя. Вернее не так, раздражает тебя кто-то, но не я. И, похоже, ты срываешься на мне, потому что я связана с твоими чувствами. Только как? Этого пока не могу прочесть.
Он делает импульсивные выпады, бросает бумаги, сжимает крышку стола пальцами добела, морщит лоб и сводит брови к переносице, расширяет ноздри и кривит губы, поджимает их, напрягает шею и плечи так, что выступают ключицы. А я стою и смотрю на это. Могу отреагировать бурно, отреагировать спокойно или не отреагировать вообще. Но моя реакция - ничто, она не важна. Важно совершенно другое.
Ты. Твоя скрытая агрессия направлена не на меня, но почему-то срываешь её на мне.
Что я для тебя значу?
Ты позволяешь себе срываться на мне. Ты, человек с закрытой шкатулкой мыслей и эмоций, срываешь самое первое, самое вязкое чувство - злость. Я должна быть подавлена или взбешена, но ничего, кроме спокойствия, не ощущаю. Так должно быть?
- Я не верю тебе, - говорю спокойно и размеренно, словно о какой-то безделушке рассказываю. - Если бы я для тебя ничего не значила, ты бы не задумывался над тем, что даже имени моего произнести не можешь.
Смотри на меня. Смотри на моё спокойствие. На мою гармонию. Ты слишком много думаешь. Слишком напряжён. Слишком устал. Расслабься. Дай себе почувствовать свои желания. Послушай, чего хочет твоё тело. Дай голове проветриться, очиститься от всякого мусора. Послушай себя внутреннего, а не кого-то другого.
- А то, что происходило на лестнице и утром, - это пустяк. Хотеть можно, кого угодно, и даже не знать при этом имени, Егор Дмитрич.
Я легко кивнула головой и вышла из кабинета. Внутри всё ещё подрагивало чувство безмерного влечения к нему. Каким образом удалось стать спокойной, не догадываюсь. И даже не представляю, почему всё обернулось так. Но сейчас я чувствую себя старше, опытнее, мудрее. Может, как раз из-за этого ощущения своевременного течения жизни.
На самом деле я была уверена, что зайдя в кабинет, наша прелюдия продолжится, что мы снова окунёмся в это сумасшествие. Вполне предсказуемо, что одежда бы валялась на полу или на столах. И я бы изучила своей спиной и грудью парты, за которыми сидела только в одежде. У меня был бы шанс увидеть, наконец, Егора без одежды, хотя я прекрасно расчувствовала его тело за столько моментов близости, которые были между нами. Но он протрезвел. Протрезвел в тот момент, наверное, пока мы шли от лестницы к классу. Подумать только, каких-то двадцать метров создали защитный барьер и не дали ему продолжить начатое. В который раз кто-то мешает.