- Нет, ну, вы только послушайте, - вытирая проступившие слёзы у глаз, говорила: «Гитлер ненавидел СССР, потому что не мог догнать их уровень развития». Даун-Гитлер сначала бегал за Советской Любашей и не мог никак догнать, а главное, как догнал, два года любил её, очень сильно, крепко и глубоко любил. До самого Сталинграда.
Аудитория залилась моим смехом, когда я представила себе эту картинку – вместо молодых людей с серпом и молотом няшку-Гитлера и советскую, добротную такую, Любашу. Пышногрудая красавица с сильными руками, резвым голосом и светлыми длинными волосами, заплетёнными в толстую косу. Практикант отвлёкся от чтения и с улыбкой смотрел на меня. Хотя я не ожидала от него чего-то вроде смеха, но выглядел он вполне довольным. Неужто бывает на человека похож?
После писанины филологов, я взяла математиков, и мой приступ удвоился, когда я уже почти представляла совокупление Гитлера и Советской Любаши, реакцию мужичка с усиками на советские панталоны и большой лифон, эдак, на половину женского торса. Теперь, сидя здесь, в прекрасном настроении, с поднятой самооценкой, я задумалась: может, не так уж и плохо, что я не пошла к Ларе. Сейчас наверняка мне было бы не так весело и интересно. Мой энтузиазм на классном часу и радость сейчас – два несравнимых друг с другом чувства. Они настолько разные, далёкие друг от друга.
За окном темнело: уже солнце скрылось за крышами пятиэтажек. Осталось всего несколько работ, а настроение не падало, всё так же оставалось на уровне. Где-то в глубине души закрался червячок, что такого времяпрепровождения у меня никогда не было и не будет уже. Даже взгрустнулось немного. Практикант тем временем собирал все листочки в кучу, сортировал их и раскладывал по оценкам. Меня он пока не трогал, что-то подсчитывал, шелестел, но, когда зазвонил его телефон, я дёрнулась. Обычный рингтон айфона, который нынче популярен. Небедный мальчик? Хотя по его одежде это и так понятно.
- Тебе много ещё? – после короткого разговора спросил историк. – Давай закругляться тогда.
Последние три работы дались мне с трудом. Слишком насыщенно и заумно, что мой мозг немного вскипел. Замечая мою усталость, мужчина (?) подкалывает меня, советует перезагрузить мозг, только не уснуть, а я понемногу чувствую прилив сил благодаря ему.
- Уже почти шесть, - мои глаза округляются, когда на телефоне я вижу время, а вместе с ним оповещение о пропущенных звонках от матери и сестры.
- Надо было меньше смеяться над чужими ошибками, Скавронская. Будь добрее, - он улыбнулся, а я прям вся напряглась от этого его садистского жеста.
- Чтобы такие, как вы, мною пользовались? Нетушки, лучше я по-прежнему буду вам не доверять, - надевая пиджак, говорила я.
- И то верно. Здоровое недоверие…
- …хорошая основа для совместной работы, - мы закончили вместе эту фразу, которую он однажды сказал в одном "уютном" мужском туалете и я моментально запомнила.
- А с тобой можно иметь дело, Скавронская, - поощряете? Мне уже страшно. Чем добрее вы, тем больше гадостей жди в ответ. Подозрительно это. – Чего хочешь в благодарность за помощь новенькому практиканту?
Он подмигнул мне? Не то, чтобы мне это не нравилось или ему не шло, просто хорошее отношение, да ещё и от такого, как он, меня настораживало.
- Что-то съестное? Купить тебе шоколадку или мороженое? – а, издевается. Всё, теперь всё встало на свои места.
- Вы бы лучше мне ту двойку исправили, Егор Дмитрич, за поведение, - дерзко начала я, откровенным взглядом пристыжая его, хотя бесполезно. – Я же была хорошей девочкой последние четыре часа?
Он стоит всего в паре шагов. Смотрит на меня в упор. Чувствую, как кровь приливает к голове, но благо, я обычно не краснею. Секунда, другая. И я понимаю, что сказала.
- Да, Скавронская, мне даже сказать нечего, - он пожал плечами с улыбкой, этой противной садистской, хитрой улыбкой.
- И почему я вам, когда вы вот так улыбаетесь, не верю ещё сильнее, а, Егор, - закусила щеку, чтобы не рассмеяться и сдержать серьёзную паузу, - Дмитрич?
- Знаешь что, Скавронская? Если ты внезапно начнёшь называть меня по имени, я даже не замечу, что моё отчество застряло в недрах твоего горла.
Он выглядел уставшим, чтобы улыбаться своей привычной извращённой улыбочкой, и, когда мы вышли из лицея, я поняла, что так сильно заставляло Ксеню встречаться с практикантом на улице – создавалось впечатление, что вы просто прохожие, а не учитель и ученица. Исчезали рамки, и вседозволенность появлялась сначала в фантазии, а потом – в реальности.