- Кать, тебя мама зовёт, - проходящая мимо двери сестра нараспев произнесла моё имя, а всю остальную фразу я услышала уже через смежную с её комнатой стенку.
На кухне мама крутилась и, правда, виртуозно. Её стряпня была тем ещё произведением искусства, которую я не всегда оценивала. Нет, мне нравилось то, как она готовит, но все эти излишества были не для меня. Вытяжка работала на всю, но её мощности не хватало, чтобы избавиться от жара голубцов, которым сейчас уделялось столько внимания. И открытое настежь окно тоже не спасало.
- Надеюсь, ты вернёшься до полуночи, - откинув слишком сильно отросшую чёлку с глаз, которая надоедала, начала она. – Не вздумай отходить от Паши, усекла?
- Да, - покорно согласилась я, не имея ни малейшего желания сегодня злить её.
- И никакого алкоголя. Ты же знаешь, что меня не проведёшь, - да-да, я помню, как ты учуяла глоточек шампанского после выпускного из девятого класса. Зато врать я научилась мастерски и, если никого не подпускать ближе, чем на метр, провести тебя не так уж и сложно. – Ты сделала все уроки на завтра?
- Да.
- Историю прочитала?
- Да.
- А книги, которые отец тебе советовал на прошлой неделе? – она отвлеклась от плиты и, поджав губы, взглянула на меня.
- Ещё в четверг закончила, мам. Ты же знаешь, что я их глотаю сговорчивее, чем всякие жаропонижающие (чаще всего простуда у меня была вместе с температурой, и моя ненависть к таблеткам вполне себе обоснована).
Я подарила маме самую тёплую улыбку, на которую способна в этой душной кухне, и, получив согласие, направилась в свою комнату. Паша тем временем пришёл ко мне и сейчас крутился на моём кожаном кресле, с таким трудом отвоеванным у родителей. Для них это было атрибутом слишком важной персоны, коей я, по их мнению, не являлась. Хотя, если так подумать, то для кого я являлась важной персоной? Для Ксени, разве что. И для класса. Для некоторых людей с параллели. Преподаватели меня особо не выделяли, но мои успехи воспринимали обычно за свои достоинства. Я была в меру послушна, умна и креативна. Легко велась на провокации нарисовать какие-то плакаты, легко отпрашивалась с уроков, да и вообще особых усилий к учёбе я не прикладывала. Достаточно того, что мне легко это даётся, а слишком углубляться в любую науку мне не хотелось. Я была из той редкой категории отличниц, которым всё давалось не упорным трудом, а систематическим выделением времени на какое-то конкретное дело. Поэтому за десять лет учёбы в школе, наряду с художественной школой и танцевальной, в глазах мамы я была среднестатистическим ребёнком, на которого она до сих пор имела влияние. И, несмотря на то, что мне осталось полгода до 18-летия, никаких вредных привычек да и особое наличие собственного мнения в нашей семье не поощрялось. Поэтому моя старшая сестра, первенец так сказать, была скроена по шаблону маминых прихотей: послушная, скромная, миловидная, но при всём при этом не умеющая дать отпор. Это то, что я не терпела в ней, постоянно упрекала в этом и получала по губам. «Нерадивый четвёртый ребёнок в семье».
Как оказалось, Паша просто пришёл отсидеться, пока брат штудировал курс римского права.
- Если бы ты жила за стенкой и слушала его бубнёж каждый день, то невольно выучила бы весь конспект, отвечаю, - брат откинулся на спинку кресла, заведя ладони за голову и сцепив их в замок.
- Что, Апостол Пётр снова вслух решил повторить право? – с улыбкой заявила я, присаживаясь по-хозяйски на диван. – Не завидую я тебе.
- Та да. Хорошо тебе, одна живёшь, наушники из разъёма не достаёшь и не слышишь, как Варя со своим руководителем разговаривает по телефону, - он всего лишь непринуждённо засмеялся, а я, как заражённая, повторяю за ним.
- Ты бы потише говорил. Да и сам знаешь, что я с Варькой не схожусь характерами. Думаю, только один наш скандал несколько лет назад и повлиял на то, чтобы у меня была своя комната.
- Из-за тебя мне приходится терпеть толки Петровича о легионерах и его разговоры в скайпе со старостой об учёбе.