Нас хотели разбить и усыпать снегом.
Раз и навсегда в этой битве.
Всё произошло быстро. Нас схватили за шкирку. Сильно и очень цепко. Не поволокли, а буквально заставили бежать. Хватая за руки, за талию, за плечи. Поддерживая так, что от нашей скорости зависит, как минимум, собственная жизнь. Длинные, уверенные беговые шаги. Я слышала, как Ольке тоже помогают бежать. Мы направились не в тыл лагеря, а в сторону, подальше от шквального огня. На линию фронта взрослого лагеря – туда удары снежками не попадали, не были нацелены.
Тормозить сложно: мы упали.
Вчетвером.
Два мужских парфюма и соблазнительная близость. Желудок сделал сальто. Я ощутила то самое возбуждение, которого давно не испытывала в такой опасной близости к нему. Снег полоснул меня по лицу. Шапка слетела. Волосы расползлись. По Егору. Он не смотрел на меня. Только старался понять, какого хрена он лежит, словно проигравший. Видимо, падение не входило в его план спасения одной нерадивой лицеистки.
Справа движение – Ярослав первым подал признаки жизни и уже помогал подняться Оле. Его парфюм я чувствовала до сих пор, хотя он не так близко находился. Дело не в нём. Дело в том, что со мной. И кто со мной.
А со мной – Егор. Обнимает за плечи и закрывает от ударов.
- Егор Дмитрич? – голос Оли его отрезвляет. Они не одни. Нельзя вот так показывать близость. Нельзя выставлять её напоказ. Нельзя вот так просто обнимать за плечи свою ученицу, пусть и бывшую.
Он привстал на коленях и осмотрелся. Никакого головокружения. Он прекрасно понимал, где находится, что делал и что делать теперь. Эта ель, конечно, не укрытие, хилая да тонюсенькая, но лучше, чем ничего. Да и на территорию взрослого побоища те студентики не сунутся. А это были студенты, чуть старше нас с Олей, парни. Явно хитрющие заразы.
- Скавронская, живая? – ни доли заботы или обеспокоенности! Ну, что за человек?! Но его холодный голос меня мало волновал. В голове стучалась импульсами только одна мысль: Егор спас меня.
- Живая, - он протянул руку не так приветливо, как мог бы, - спасибо.
Я вложила руку в его ладонь. Сжал пальцами. Больно. Очень больно. И очень жарко. Меня обдало волной горячительной лавы. Он в кожаных перчатках. Холодные и мокрые, но отчего же мне так жарко? Я ведь без них. Вопреки жару, по телу пробежалась дрожь, и стукнули зубы. Он уставил взгляд прямо в глаза. Пристальный. Внимательный. Очень внимательный. Одним движение поднял с земли и позволил сесть, как и сам, на колени. Стоять за такой елью – слишком опасно. Несмотря на то, что мы на территории другого фронта, за нами следили. Враги наши, враги их, а ещё Оля и Ярослав. Каждое движение, казалось, не могло укрыться от них. Каждый взгляд. Каждая мысль. Похоже, у меня всё написано на лбу. Повезло, что почерк Абрамова не разоберёт. Зато это под силу Ярославу. И он смотрит на меня с осуждением. Не могу прочесть его мысли, хотя смотрю в глаза. И плевать, что в этот момент мою руку сжимает Егор и испепеляет взглядом моё лицо.
- О чём ты только думала? – и вот этот учительский тон, отчитывающий меня, словно первоклашку. С рывком отпускает мою руку: он раздражён моей безрассудностью. Можно подумать, сам только что не получал по ушам или по шее. Тоже мне, воспитатель нашёлся.
- На вас могли высыпать гору снега, - к нему подключается Ярослав с не менее ласковым тоном. – Простуды не избежали бы обе.
- Мы не видели, - не заступайся за нас обеих, Абрамова. Не пытайся понравиться Ярославу. И не строй ему глазки. Ты оправдываешься только из-за симпатии к нему. Дура, не сейчас. Они хотят нас пристыдить. А лично я не чувствую стыда. Тогда с чего бы мне…
- У тебя на лице ни грамма вины, - Егор с пренебрежением посмотрел на меня. Единственный взгляд, который он может себе позволить – такой. Без любых приятных чувств. Без мыслей. Только осуждение и садизм.
- Потому что я не чувствую вины, - ни за что, ни за один выстрел, ни за один поступок, ни за одну мысль. Но посметь ответить на его взгляд не могу. Он слишком тяжёлый. Я не выдержу. Могу сказать что-то лишнее при Оле. Или, чего хуже, сделать. Не стоит мой срыв такого фурора для сплетен.
- Ты хоть иногда соображалку включаешь? – его властный голос прорезает мои барабанные перепонки насквозь и вытекает кровью из ушей, словно инородное вещество. Организм отторгает его. От и до.
- Это не должно вас касаться, Егор Дмитрич, - я встаю на ноги и смотрю на противников. Кое-кто напрягся. Тот, к кому мы ближе всего: к правому флангу.
Сейчас игра превратилась в стабильную перестрелку. Видимо, устали ребятки лепить подряд в таком бешеном темпе снежки. Избавились от нас и сдулись. Слабаки.