Во время новогодней ночи ― когда мы со Скавронской, впервые прикрывали от атак соперника друг другу спины с абсолютным доверием ― я увидела то, что она так долго скрывала. Человек открывается настоящим только во время путешествия или сражения. Именно это не давало ей вести себя так же лояльно и стабильно, как раньше. У неё цепкий ум и отменное чувство юмора ― качества, которые создают невероятно обаятельного человека из разряда тех, кого люблю я. Но, как оказалось, любые чувства прекрасно трансформируют человека.
В ту ночь искрило нечто неуправляемое, и это пугало. Разряды тока между Скавронской и Егором Дмитричем настолько яростно расходились в момент их полемики, что воздух наэлектризовался сам по себе. Мне оставалось только опасливо переводить взгляд с подруги на бывшего учителя. Ярослав же наоборот выглядел абсолютно спокойным, пусть и напряжённым. Его лицо явственно говорило, что подобная стычка ― нечто само собой разумеющееся. И чем больше я всматривалась в него, тем больше понимала, как умиротворяет эта его уверенность. Ничего такого прежде мне не доводилось испытывать.
*** Сегодня стояло необычайное тепло для февраля. Даже луж от снега не осталось ― сплошная апрельская теплота и набухающие почки. Я ещё ёжилась от недавних морозов, хоть и не любила их, но готова была присоединиться к тому бессовестному стаду людей, ропщущих на погоду. «Чего такая переменчивая, зима на зиму не похожа, земля не отдохнёт без слоя снега?!» Словно погода, и правда, может услышать, принести свои извинения, исправить ситуацию и ударить по нам двадцати градусными морозами. Само по себе обвинение не несёт смысла, просто любим мы это дело ― ныть, в смысле ― менталитет у нас такой, что ли. А когда прищучиваешь за эти жалобы людей, у них заводится новая пластинка вроде «ты ничего не понимаешь» или «я просто ненавижу зиму».
Передо мной возвышалась знакомая белая дверь, испещрённая чёрными полосками обуви у пола. Я расположилась в удобном кресле ближе к выходу, подсознательно надеясь сбежать. В этом коридоре моё привычное поведение ― ссыкло, будто ничего другого я не умею, не представляю и не заслуживаю. Задаваться вопросом феномена такого отношения было всегда болезненно, и я отвлечённо рассматривала знакомые настенные плакаты о депрессии, обсессивно-компульсивном расстройстве и шизофрении. На контрасте с внешней прострацией я зарывалась в недра самоедства, отмечая удивительный порыв. Себя жалить удаётся лучше всего, ведь все недостатки и слабости как на ладони. Кому как не тебе быть самым злостным своим противником, ведь так?
Мне казалось, что в кабинете никого, пока не раздались шаги, и через четырнадцать отчётливых сердечных ударов дверь открылась. Быстро отвернув в три четверти лицо и сняв блокировку с телефона, я делала вид, что фотографии горящего ресторана в каком-то посёлке, которые смотрела накануне прихода, для меня куда интереснее выходящего пациента. Боковое зрение засекло худощавую аккуратную девушку с длинными чёрными волосами и белой дутой курткой по пояс.
― Я скоро вернусь или увидимся уже вечером, ладно?
Из кабинета раздалось утвердительное хмыканье.
Удержаться было трудно, и, взглянув на профиль пациентки, увидела милую улыбку с ямочками на щеках и тёплый взгляд в адрес врача. Удаляясь по коридору и спускаясь по лестнице, девушка абсолютно счастливо жужжала по телефону. Стоявшая в этом крыле больницы гробовая тишина позволяла слышать её долго, чтобы заходиться возмущением и утопать в ревности. Ярость клубилась в районе желудка, и по рукам под рукавами пиджака и водолазки начали пузыриться аллергические волдыри. Они, словно букашки, стаями сбегали по предплечьям до кончиков пальцев, спускались с волос на шею, ускользали под высоким воротником, скользили по кромкам белья и просачивались через ткани и, казалось, даже кожу ― я изнывала от необъяснимого чувства собственности.
«Что сейчас случилось? Привычный порядок вещей больше не устраивает?» ― хотела спросить я у самой себя.
Несправедливость обжигала глаза, и лицо всё больше приобретало свекольный оттенок. Выдыхая носом слишком шумно, я не знала, хотела ли быть замеченной или просто моё несогласие настолько громкое. Дилемма зависла в воздухе, пока внутри расползались клубы неконтролируемой ревности. Никогда раньше такого не было, и я не знала, что делать. Впервые меня захлестнули чувства безысходности и ревности одновременно, и этот коктейль оставил слишком жжёное послевкусие.