― Я не хочу об этом говорить.
Ярослав молчал и выглядел неприкрыто раздражённым. Он всё ещё не двигался с дивана и не совершал никаких телодвижений, но одно его настроение разом захватило всё пространство кабинета, выбивая из моих лёгких последний глоток воздуха. Я не успела обдумать, что такую черту его личности вижу впервые, как на меня посыпались всё новые и новые открытия.
― Нет уж, соизволь, ― в голосе плохо скрылось высокопарное рычание. ― Ты сказала мне соизволить заткнуться, я заткнулся. Но в итоге замолчала сама. Какой же моей болью ты хочешь оправдать свою жалость?
Я спотыкалась на каждом слове, и конец фразы иглой вошёл под кожу. Глаза мужчины остро полоснули по лицу, доставляя почти что физическую боль. К красным ушам добавились красные щёки и засохшие неприкрытые губы. Злости не осталось ни на грамм, и в этот момент я поняла, что мы поменялись ролями. Моя ярость достигла мужчину или пробудила в нём самом глубоко сидевшие чувства негативного окраса. И как человеку, достаточно ярко испытывающему весь эмоциональный спектр, мне не понять его длительной выдержки. Сама мысль, что весь котёл личного консервированного гнева сейчас выльётся на меня, пугает до дрожи.
― Жалость тут не…
― А что причём?
Ярослав обрывает меня резко, а лежащая на спинке дивана ладонь стискивается в кулак. Жест не ускользает от моих глаз, но и мужчина его не скрывает. Обычно он не позволяет себя видеть таким, я знаю, но теперь догадываюсь почему. Контролировать голодного зверя, которому дали понюхать сырое мясо, ― испытание, достойное приспешника короля.
― Я делаю это не из жалости, ― сквозь зубы с трудом просачиваются слова. Озабоченность мужчины подливает масла в огонь, а тема слишком скользкая, чтобы бросаться словами без оглядки.
― Нечего отказываться от своих…
― И от слов своих я не отказываюсь!
На этот раз наши взгляды одинаково разозлены и раззадорены. Глаза приглушённо пылают в полумраке. Лица покрыты бледными и свекольными пятнами, желваки ходят ходуном от каждой брошенной фразы. Повисшая пауза создавала игнорируемую неловкость, пока адреналин рос в крови. В ушах стучало сердце, и гудела пульсирующая кровь. Мне не хватило бы воздуха в целой комнате, чтобы успокоить беснующееся тело под взглядом любимого человека.
― Раз уж ты перебиваешь, то мне тоже тебе рот закрыть? ― разрушает мой внутренний монолог мужчина. ― Это же твои методы, значит, ты их одобряешь.
― Ничего подо…
Мне ни разу не доводилось слышать такие грубые и жестокие слова от Ярослава, и я не знала, как к ним относиться. Это не меняло положения вещей или моих чувств, но сильно тормозило развитие ситуации, что таким вихрем уже занялась. В этом ветреном крошеве привычных образов я не могла быть слабой и сдать позиции ― хотя бы под конец должна проявить свои настоящие качества, а не это невнятное податливое бормотание, что всегда настигает, как грипп, в его присутствии внезапно.
― Отрицание ничего не доказывает и не опровергает, а лишь является попыткой очистить своё имя в своих же глазах. Проблемы так не решаются. И это не ответ на мой вопрос.
Ярослав опускается практически до напыщенного шипения ― его злость достигла новой отметки, или он решил показать мне ещё один шаблон общения «на выбор». В любой другой ситуации я бы порадовалась этому, насладилась и даже проявила незатейливое любопытство. Но сейчас, когда он прав, так чертовски прав, когда на его непроницаемом лице отчётливо демонстрируется твёрдость, я не могу спорить. Не могу заставить себя идти против, он слишком категоричен в своих выводах, потому что уверен в них. Он знает, что и я это знаю, поэтому однозначно капитулирую. Сейчас абсолютно бессмысленно оправдываться, потому что мужчина меня просто не услышит. Пусть я отрицаю его наблюдения и упрёки на их основаниях в большинстве своём, но в конкретно этом случае то, что я испытываю, ― определённо не жалость.
Мне не приходило в голову, что Ярослав специально повёл меня дорогой этих размышлений во время диалога, чтобы не дать признаться от избытка чувств. Вернее, это придёт позже, но в разгар выяснения отношений вовсе не до анализа.
― Этот кабинет на вас дурно влияет, ― я кидаю в огонь разговора первое попавшееся полено и натягиваю уже знакомую эмоцию вредной девчонки. ― Здесь атмосфера какая-то вычурная, слишком тяжёлая.
Я пробегаю глазами по достаточно минималистичному и даже спартанскому убранству, пытаясь искренне поверить в то, что только что сказала.
― Серьёзно? ― с его лица опадает серьёзность, и он издаёт несколько нервных смешков. ― Должен тебе сказать: так считаешь только ты.