― К вашему счастью. Не знаю, как бы вы работали, говори вам такое пациенты, а не я.
Моё ворчание продолжает веселить Ярослава и сглаживать остроугольную форму подвешенной неловкости. Напряжение окончательно слазит с его бровей, веки опускаются, лицо поворачивается к торшеру. Наверное, после всего сказанного тут он не хочет показывать мне себя расслабленным, будто он нуждается в передышке. Молчание тянется, как тёплый сыр, и густеет, как сметана. Воздух густеет от раздаваемых ритмов сердца в груди. Кровь густеет от ситуации, которая никак не дойдёт до своего логического конца. Мне хотелось бы услышать, о чём сейчас думает мужчина, но это невозможно. Скрестив руки и ноги, я полностью прилегла к стене и упёрлась взглядом в потолок. Почему-то это стало моей привычкой именно в компании Ярослава, не говоря уже о том, как я тщательно подбираю слова в его присутствии. И только сегодняшний день стал исключением, потому что это последняя встреча.
Не знаю, когда и почему решила так, но уже на подкорке записалась эта информация, и я по определению не могла себя вести более сдержанно, как делала это раньше. Словно осознание, что это последний шанс, последняя возможность, последний день придало смелости и решимости, развязало руки и подействовало хлеще алкоголя. Так создался этот вопиющий прецедент, в результате которого мне довелось увидеть другие стороны человека, которого я любила с того самого Нового года.
В коридоре отдалённо раздался цокот знакомых каблуков. «Я скоро вернусь» пронеслось в голове случайно искажённым мерзким голосом. Судя по лицу Ярослава, он тоже вспомнил о последних словах той особы, и на мгновение застыл. Его глаза неспешно метались между книгами на диване, мной и расположенной за моей спиной дверью, но никаких действий не предпринималось. Глупо было смеяться, но именно сейчас мужская нерешительность на лице напомнила мне саму себя полчаса назад в коридоре. Выходит, и у него бывают внутренние диалоги со своими сомнениями.
― Я, наверное, пойду.
Молодец, Оля, решила помочь определиться с выбором.
Сарказм тут неуместен, кстати. Мне просто не хочется видеть, как его лицо ― вместо разозлённого или раздражённого, каким я его увидела сейчас, ― приобретает отрешённый вид и снова говорит мне уходить. Дело даже не в том, что он скорее предпочтёт ту девушку мне. Хотя и в этом тоже. Но с ней он явно не ведёт себя таким образом, не игнорирует, не отвечает колкостями и не вываливает на её хрупкие плечи и стан тонну своей выжженной обиды. Хотя я сама его спровоцировала. Но это всё равно неприятно, и видеть, как тебя прогоняют, не хочу. Лучше уйти самой.
Едва я приняла решение разворачиваться, едва дрогнула моя рука в сторону дверной ручки, низкий насмешливый тон волной прокатился в тишине кабинета:
― Когда я тебе намекал уходить, ты не сдвинулась ни на сантиметр. А теперь трусливо бежишь?
Его взгляд молнией пронёсся по моим, будто вросшим в пол, ногам возле того самого звонкого резинового коврика.
― И не говори «ничего подобного».
Я только было открыла рот, чтобы возразить ему, как он снова меня прервал, закрыв последний доступ к отступлению. Теперь что бы я ни решила сделать, будет воспринято как трусость. Не то чтобы меня это сильно напрягало, но становилось вдвойне неловко, будто Ярослав проехался по ещё одной моей слабости, стянув последний слой кольчуги. Я чувствовала себя беззащитной, словно в пустой комнате с опускающимся потолком. Вопрос начинающейся клаустрофобии был лишь вопросом времени.
Ярослав тем временем снова взял в руки книгу и аккуратно проводил пальцами по её грубой обложке и толстому корешку, словно впервые видел. Полутона между мягким светом торшера и глубокой тёмно-коричневой тенью нежно обволакивали его пальцы, вырезая костяшки, хрящи и худосочные мышцы. Складки ладони отдельными резцами залегали в глубине. Пока я, завороженная, любовалась частями тела в свету, мужчина не сводил с меня своих глаз. Повисшее молчание снова густело и росло, словно с разрыхлителем. Мозг напрочь игнорировал возрастающий звук каблуков за дверью. Сейчас это ведь неважно?
Ярослав прожигал меня взглядом по причинам, мне неведомым. Задворки сознания лишь сигналили перечнем пылких отметин на ушах, скулах и губах. Я ощущала скользящую флегму искр и нарочно её игнорировала. Это как когда видишь окровавленное изувеченное тело, и любопытство заставляет рассмотреть в деталях, насколько всё ужасно, закрывая на замок инстинкт самосохранения в комнате с лучшей звукоизоляцией. Эта борьба с самой собой всегда напоминает битву огня с водой, и я не знаю, что будет, если устрою её сейчас.