В дверь раздаётся стук, и я ловко ударяюсь затылком об угол стены, теряя всякую убедительность и настрой с лица. Ловлю взглядом Ярослава, но он сидит так же расслабленно, ухмыляясь. Ему несвойственна такая манера поведения, и в голове зарождается смутное предчувствие, что мне ещё слишком многое неведомо в этом таинственном психотерапевте.
Стук продолжается после паузы, и я нервно озираюсь на дверь. Представляя своё зрение рентгеновским, практически вижу нервозность и предвкушение девушки с длинными чёрными волосами и мягкими ямочками на щеках по ту сторону. Дверь, конечно, отлично скрывает мой вид, но не удержит звуков, и мне приходится подавлять привычные вздохи. Почки выгоняют адреналин, и по коже мчится табун мурашек. Я оглядываюсь на Ярослава вновь и замираю: он едва сдерживает залихватскую улыбку, словно задумал какую-то пакость и смотрит за её воплощением. Весь его вид так и спрашивает, что же я собираюсь делать.
― Она всё равно войдёт? ― двигаю одними губами, не издавая даже шёпота.
Глаза впиваются в лицо мужчины, словно пиявки. Он нерушимо молчит, лишь упивается своим ликованием. Крутой разворот шеи в мою сторону позволяет увидеть, как дико пульсирует его сонная артерия. Свет обличает её и уводит в тень. Я замираю, глядя, как торшер рисует его портрет в моей памяти ― это слишком прекрасно, чтобы отвлекаться на окружающий мир, и слишком рискованно, чтобы навлечь на себя чужие разборки или стать их частью. Но, кажется, сам Ярослав не против нарушения профессиональной этики, а, кто я такая, чтобы учить его.
Стук в дверь прекращается, и до меня отчётливо доносится громкий вздох, подобно какому недавно издавала я. Догадываюсь, что мои отчаянные дифирамбы звучали не тише. Он точно меня слышал, причём, всегда.
Пока во мне зарождалось чувство сопереживания другой девушке, Ярослав позволял себе меня разглядывать. Он не стал скрываться, даже когда я поймала его. Мне приходилось догадываться, это призыв к действию, провокация или жест напоследок ― после учинённого мною скандала, не удивлюсь, если он тоже хочет поскорее выдворить меня за дверь и держать всякий раз на пороге, вдруг я окажусь непонятливой прилипалой. К тому же, я сказала, что мне пора, сама обозначила свою позицию, пусть и не успела её претворить в жизнь. Возможно к тому же, таким щедрым жгучим жестом в мой адрес Ярослав хочет оплатить за мою привязанность, чтобы я точно ушла и не возвращалась. Последний подарок впрок, так сказать.
Как бы там ни было, я приняла решение.
Сделав один шаг, затем ещё и ещё, я не сводила глаз с такого знакомого лица в ответ. Он менял угол подбородка, следя за моими движениями и не спуская глаз ниже головы. Когда я подошла к нему, мои колени едва не коснулись его, сделав бы этот жест очень личным, почти интимным.
Свет плавно рисовал на лице мужчину фактуру и неровности. Он резко очерчивал скулы и надбровные души, мягко рисовал щёки, разрезал кончик носа и уводил вглубь глазницы. Он давал серый блик белкам глаз и жгучую чернь зрачкам. Он вырезал слабую еле заметную вдавленную черту шрама ниже виска, которую я никогда не замечала. Свет выделял твёрдый подбородок, отросшие волосы и растущую щетину. Мне нравилось, что он перестал тщательно выбривать лицо, хотя раньше я любила только так. Щетина переходила на шею и не покрывала торчащий кадык. К яремной впадине кожа разглаживалась и практически блестела. От мужчины всегда пахло одним и тем же древесным парфюмом вот уже несколько лет. Его капли наверняка наносились именно в это гладкое местечко. Под рубашкой, воротником, в карманах и рукавах ― внутри был человек, чьё спокойствие ни разу не приносило такой заинтересованности, и лишь когда он вывел меня из себя в ответ, когда я поставила на карту всё, распрощавшись с возможностью видеть его, быть слабой, вести себя по-дурацки, мне показалось жизненно необходимым запомнить каждый ракурс и каждый сантиметр его тела, чтобы суметь по памяти нарисовать его портрет тёмной ночью. Ярослав позволял собой любоваться и не сводил с меня глаз. Мне хотелось бы верить, что он делает то же самое, с наслаждением, но я не хотела предаваться неоправданным фантазиям. С какой бы эмоцией Ярослав ни смотрел на меня, я чувствовала лишь жар по коже в местах его пристального внимания.
― Думаю, мне пора.
Собственный низкий тембр щадяще разрезает тишину. Громкий выдох решительности сопровождается смиренно прикрытыми глазами. Мне не нужно смотреть на него больше, и так знаю, что он внимательно смотрит в ответ, чувствую каждым волоском его лёгкое бархатистое бормотание, словно он совсем рядом и своим прохладным дыханием опаляет каждый сантиметр кожи. В этом нет подтекста и уж точно нет намёков: Ярослав не позволит слепой надежде жить во мне, он не безжалостен к чувствам других. Сейчас самый лучший момент, чтобы уйти, и я чувствую, что готова это сделать почти без сожалений.