Видишь? Никто не остановил тебя. Никто не побежал вслед за тобой. Никто не заметил твоего ухода. Маленький мир - это эти люди. Твой уход незначителен, а жизнь идёт дальше. Но твоя жизнь прервалась навсегда.
Я прижалась спиной к входной двери квартиры, хватаясь за грудь. Жжение усиливалось - я вся будто бы горела. С глаз текли слёзы отчаяния и безысходности. Меня разрывало от эмоций. Я хотела кричать, реветь и сопротивляться закону жизни, идти наперекор ему, идти навстречу ветру, бунтовать. Могла ли я - другой вопрос. Я хотела.
Никто не видел моих слёз. Никто не утешал меня. Только в детстве мама переживает за твои слёзы. Только мама по-настоящему боится, когда ты плачешь, и волнуется больше тебя самой. Только мама.
Я спустилась на первый этаж и нашла нужную квартиру. Ключ подошёл. Вошла, разулась, сняла пальто. Действия были лишены души - словно машина. Без интереса осмотрела квартиру. В ванной висело моё платье, постиранное. Мама. Вернулась в коридор, где на полу оставила сумку. Телефон выключен. Представляю, что она себе там напридумывала. Сколько раз названивала. Подняла на ноги всех родственников. Подняла все связи. Забыла о работе. Я зацепилась за мысль, что до сих пор не знаю, сколько времени.
21:23
Не заметила ни небесной черни за окном, ни включённых ламп - ничего. Много пропущенных от мамы, папы, Вари и братьев. Ещё от Кравец, Ольки, Жени, Кости и Елены Александровны. Несколько номеров, которые не хранились в моих контактах. Ноги подкосились, и я села на пол, словно что-то в моей жизни, что-то важное, сломалось. Есть конструкция - она разрушилась. Не выдержала нагрузки и обвалилась. Было здание - нет здания.
Сейчас всем этим людям пришло уведомление, что Скавронская Катерина появилась в сети. Не хочу никого слышать. Кроме мамы. Нажимаю на вызов, и тут же слышу обеспокоенный повышенный тон.
- Мам, - мой поникший хриплый голос останавливает поток ругани, которая коптится внутри неё уже несколько часов. - Со мной всё в порядке. Я скоро буду дома.
- Катя, девочка моя, где ты?! Что с тобой? Почему ты не звонила? - вот так всегда: дети творят чудачества, а мамы переживают в два, а то и в три раза больше. Как я могу её огорчить? Как я могу рассказать ей правду? Как я вообще могу доставить ей разочарование, когда она на такие жертвы готова пойти ради меня? Я, наверное, и вправду ужасная дочь.
- Всё в порядке. Я жива и здорова, не переживай. Не нужно никого посылать за мной - я приеду скоро домой. Просто подожди, - меня захлёстывает волна слёз, и ломается голос. Я почти не могу говорить, задыхаясь от стоящего в горле кома. - И пр-прости за то, что т-так д-долго не давала о себе н-ниче-его знать. П-прости.
Говорить больше не могу. Слёзы хлынули ручьём, и я распласталась на полу, перематывая воспоминания. Как мама вела меня в школу, как она фотографировала моё выступление, как рассказывала о вере, как святили яйца на Пасху, как купались в проруби в январе - я помнила всё. Какой же дурой я была, когда гневалась на маму. Не могу унять озноб. Ворочаюсь, катаюсь по полу, бьюсь в конвульсиях. Не хочу, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. Тем более Егор. Человек, чьего признания мне не хватает для полного счастья.
Почему бы просто не подружиться с ним? Почему мне надо было влюбиться в него? Почему? Почему мои мысли льнут к нему, как мухи? Почему? За что мне эти мучения? Я не готова к ним. Только не сейчас, не в этом возрасте, не в этом сознании.
Время шло, а звонка не было. Если честно, я его не ждала. Надо изучить своего противника - мне нужно было узнать о Лене всё. Но сейчас я не готова к этим потрясениям. Ещё немного и можно прямиком в больницу ехать. Давление уже держится давно повышенным. Нужно успокоиться, а я не могу. Слёзы хлынули безостановочно, всхлипы раздаются на всю квартиру и, кажется, слышны в подъезде. Руки ледяные, бледные, мокрые. Волосы везде и всюду, не высохшие, целыми комьями собирают мелкий мусор с пола. Безразлично. Я чувствую только боль физическую и большую пустоту внутри. Разъедает, как серная кислота, не оставляет ничего, сгорает дотла. Я сгораю дотла.
Звонок. Среди моих всхлипов телефонный звонок кажется диким и нереальным. Успокаиваюсь, но продолжаю лежать. Подходить к телефону не хочу и не буду. Как бы любопытно ни было, сейчас я не готова к этой информации. А вдруг это единственный шанс? Да даже если я умру, если не возьму трубку, всё равно не сдвинусь. Нет сил после сегодняшнего подняться на ноги. Делайте сами, что хотите. Без меня.
Минута. Другая. Звонок повторяется. А я лежу нерушимо, словно труп, уставившись в потолок. Из приоткрытой двери ванной светится иллюминация. Заплаканное лицо блестит в этом тусклом, мерклом свете. Иногда я громко вздыхаю и закусываю губу. Дрожь возвращается. Я лежу на холодном полу в футболке и брюках. Уже долго, раз я озябла не только из-за психики.