Сознание не пришло, ни когда меня усаживали в машину, ни в самой машине, ни пока мы добирались до квартиры. Я была типичной марионеткой, которую просто пожалели. Ничтожное, противное, мерзкое ощущение.
Я лежала в кровати, не двигаясь: как положили, в таком положении и осталась. Мне было безразлично, удобная эта поза или нет. Ноги затекают? Шею тянет? Это туфта по сравнению с тем, что было со мной сегодня. Из красивой куколки превратилась в изувеченную уродину. Что внешне, что внутренне. Классика жанра. В комнату только первый час заходил кто-то из семьи – потом мама сказала, чтобы никто меня не тревожил, и пожелала спокойной ночи. Вот как думаете, у меня может быть спокойная ночь теперь? Да я спать теперь боюсь, потому что во снах будет приходить отдельная деталь пережитых сегодня событий. Я многого не понимала до сих пор, многое мой мозг не переработал. Истощение было сильным, так что сил на работу головы не нашлось.
Я провалилась в сон и даже не заметила этого. Проснулась ночью, когда все уже спали, а за окном стоял мрак. Проснулась просто так и ощутила сразу же голод, сильный, аж желудок свело. Терпеть боль и пытаться уснуть снова не получится. Открыла дверь и пробралась на кухню перекусить. Печенье и молоко с холодильника. Отлично. Свет включать не стала, сидела в темноте, пока глаза не привыкли, и я стала различать образы кухонной мебели. Телефон извещал, что сейчас начало третьего ночи. В стадию глубокого сна провалиться даже не успела. Бедный организм. Чего он только не пережил за сутки. Я встряхнула головой, приводя плохо уложенные волосы в движение. Выглядела, наверное, неважно.
После того, как практикант зашёл в квартиру своих друзей, я в принципе мало, что помнила. Он рассказывал что-то, говорил какие-то оправдания, а знаете, что делала в этот момент я? Я смотрела на его губы. Пересохшие от стольких разговоров, переживаний и потрясений. Не видела глаз, носа, рук и тела целиком. Для меня, как у психоделиков, существовали исключительно его губы, которые двигались. Пожалуй, единственной разницей было то, что они были натурального цвета, розоватого. Не фиолетового, синего или зелёного. Розоватые, сухие, вместо привычных увлажнённых. Я хотела поцеловать его, быть с этими губами, остаться наедине и избавиться от этих предрассудков, от всех ограничений, историй и запретов. Я устала. Кто бы знал, как я устала от этих условностей.
Молоко взбодрило мой отчаявшийся организм. Желудок успокоился. А голова просвещалась. На место становились кое-какие моменты в памяти. Например, квартира принадлежала Саше и Ане – Егор пояснял. А ещё он сказал им, что идея с телефонным звонком была глупой с самого начала. И Аня тут же стала упрекать их обоих в том, что они скинули на меня слишком много открытий. Я ведь и так пережила за сегодня многое. Да, для меня день не закончился, потому что поспать мне не удалось.
Само собой, что мне всё не рассказали. Кто я такая? Я ведь просто «не в то время и не в том месте» оказалась, как сказала Аня. И остальные только подтвердили это. Хотя мне прекрасно было слышно, что у Егора и Лены «необычные» отношения. Что заключалось в этом «необычные», я не знала, и пояснений не последовало. Не уверена, что практикант по-прежнему чувствует любовь к ней. По крайней мере, это не то нежное, ранимое, сладкое чувство. Скорее болезненное, отравляющее жизнь, с которым нельзя существовать, и без которого невозможно дышать. Ни за что не хочу такой же участи.
Память приходила в порядок: я могла вспомнить детали сцены в лифте, как вломились Аня и Саша, как мужчина, чьего имени я до сих пор не знаю, вытаскивал буйного Егора, как мне вкалывали морфин, как Егор принимал какой-то препарат, чтобы успокоиться. Я помню, словно в забвении, разговоры, но не могу выудить оттуда ничего стоящего. Обычный трёп. Я помню, что эти разговоры были, но цитатами не могу передать. Помню крики и ругань. Помню шёпот. Я помню, как дрожала от озноба и страха прежде, чем провалиться под действием морфина в сон. Пусть он и успокоил меня, но даже сейчас от одного воспоминания я покрывалась мурашками. Видимо, не так просто моей психике сейчас. Часть головы хочет к Егору, а часть – готова продать себя на улице Красных фонарей. И что мне теперь делать? Расчленить себя? Продать? Сломать голову? Шею? Что мне делать, а?!