Парфюм, от которого сознание затуманивается…. Я замотала головой, открещиваясь от этих мыслей. Сейчас молоко и печенье. И сон грядущий. Всё в порядке, Кать, всё в порядке. Ты не можешь позволить себе быть слабохарактерной, когда нужно сыграть роль жертвы насильника столь убедительно и не перед кем-нибудь, а врать в глаза матери. Это не та ложь, которую ты говоришь, даже не глядя на мать, просто проходя в свою комнату мимо неё, стоящей в коридоре. Это сложнее. Она будет копаться в тебе, словно патологоанатом. И если сначала ты сможешь скинуть всё на время, то позже – отговорок не будет. Она раскусит тебя. Она же мать – она чувствует.
Знаете, как я боялась этого «чувствует»? Я неистово тряслась всякий раз, когда подумывала о том, что мама узнает правду. Как бы я ни злилась, каким бы человеком она ни была, я не могу расстроить её настолько сильно. Вы представляете, что будет в её душе? Она же переживать будет сильнее, чем я. И даже если я расскажу правду, что всё в порядке, нет ничего такого, она не успокоится, пока не сживёт со свету практиканта. Уверена, она не даст ему жизни, воспользуется связями отца, своими, своих родителей – она просто уничтожит этого практикантишку, если узнает, в чём соль.
После еды на меня напала сонливость, и я включила себе серию какого-то сериала, чтобы уснуть ещё быстрее. Уснула и не заметила. Проснулась часов в шесть утра, сидящей в кресле и с лежащей на столе головой. Было слишком неудобно - вот и проснулась, а затем перелезла в постель и продолжила спать.
Никаких тебе кошмаров, угрызений совести, символичных снов или вещих. Мне было хорошо во сне, спокойно, легко, умиротворённо. Я чувствовала себя защищённой. Не помню снов, помню тепло и радость. От одеяла, наверное. И что в этом такого?
Я проснулась около полудня: в квартире было тихо. По идее, мама ещё не на работе. Прошлась по комнате, окинув взглядом компьютер, за которым сегодня провела несколько часов ночью, и вышла. Дома действительно была мама и, едва она услышала мои шаги, тут же выбежала в коридор. Расспросы. Как я себя чувствую? Как мне спалось? Где у меня болит? Хочу ли я поговорить? Нет, мам, я не хочу говорить. Я вообще хочу открывать рот только для того, чтобы туда еду класть. Дерзкий ответ её успокоил: значит, моё психическое здоровье не шибко пострадало. Хотя она не была уверена на все 100%, что я абсолютно в порядке.
С утра мама пожарила отбивные и к сваренным макаронам добавила кислые консервированные огурцы. Знала бы она, что это один из самых лучших моих завтраков теперь. Мясо располагало меня к оптимизму, и я уже смеялась над забавными макаронинами, которые слиплись. Я видела радость и опаску мамы, и от сердца отлегло. Пусть переживает меньше. Не стоит ситуация этого. А теперь самое главное сбежать вовремя, чтобы она не начала расспрашивать….
И у меня получилось. Только она изменилась в лице, желая поговорить о вчерашнем, у меня зазвонил мобильный, лежащий в комнате. Чем не повод, а? Я юркнула из кухни быстрее, чем на физкультуре бегаю. Звонила Ксеня, узнать, что со мной. Ответила, что мне нездоровится, спросила о её делах и учёбе, попросила домашку потом сказать и дать переписать конспекты. Через полчаса звонил уже Костя. Судя по всему, Ксеня не рассказала ему о звонке мне. Я как-то выпала вообще из атмосферы их отношений, из их вселенной. Я не знаю, что у них происходит, не могу подбодрить или поддержать беседу. Мне неловко. Зато Костя, судя по всему, вполне себя хорошо чувствовал: голос был бодрым, настроение – приподнятым, интонация – вдохновляющей.
- Может, тебя проведать, Кать? – опа, а это что такое? С каких пор он хочет ко мне в гости прийти? Мой мозг начал усиленно работать, как и раньше. Печень заработала: я снова чувствую неполадки. – Если, конечно, можно.
- Не телефонный разговор? – пронырливо поинтересовалась я, абсолютно серьёзно.
- Да, - скованность и неловкость исчезла. Видимо, поговорить надо именно со мной.
- Хорошо, приходи. Адрес знаешь? – где-то с полгода назад я была бы счастлива, если бы Костя пришёл ко мне домой, но сейчас полюса немного поменялись.
Костя обещался прийти часам к четырём: после учёбы ему нужно заскочить в одно место и выполнить поручение матери, а потом придёт ко мне. Действительно, моё спокойствие вызывало подозрения. Маме я не решилась сказать, потому что для этого нужно было выйти из комнаты, а приглашать её в свою – значит, позволить вампиру войти в дом и растерзать себя. Нет, я на такое не подпишусь. Какая я жестокая эгоистка, однако.
До четырёх у меня оставалось пару часов, и я благополучно зависла с сериалом. Правда, голод, когда ничего не делаешь, мучает чаще, и пару раз я всё-таки выскальзывала из комнаты. На работу мама не собиралась, похоже, потому что в обычное для сборов время она сидела перед телевизором. Неужели выходной взяла из-за меня? Меня поразил укол совести. Не то, чтобы я совсем не доверяю матери, поэтому не рассказываю. Просто я не хочу подставлять практиканта. Даже после того, что он сделал. Какой бы он сволочью ни был, я не могу пойти против него. Не боюсь того, что он мне может сделать – боюсь того, что я сама с собой сделаю, если он будет вне досягаемости. А он нужен мне рядом.