- Я не говорю, что у нас есть право не доверять ему, - развернулась лицом и с лёгким осуждением смотрю на близнеца. – Но попытаться понять его мотивы и подвергнуть их сомнениями мы можем.
- Сомнения в решении отца – уже подрыв его авторитета, - апеллировал безвозвратно Пётр. Теперь я понимала, почему с ним невозможно вести серьёзные беседы, почему всегда говорила о своих проблемах с Пашкой.
- Мы должны попытаться понять отца, - настаивала на своём. Это всё, что можно сделать в такой ситуации, пока не столкнёмся лбами. Рано или поздно, один из нас всё-таки уступит другому.
- Ты хочешь подвергнуть сомнению его решение.
- Я хочу понять его, - не сдавай позиции, Катерина.
- Ты предлагаешь не просто понять, но и, возможно, оспорить.
- С каких это пор понимание тождественно со спором? – непроницаемое лицо и лёгкий высокомерный взгляд.
Пётр смотрит доли секунды. Моргает. И молчит.
Это победа.
- Ты хороша, - он улыбнулся уголками губ. – Давно поняла?
- Почти сразу, - ответный жест. – Ты всё-таки не забывай, что из нас двоих я больше пошла в отца. Со мной спорить бесполезно, если я хочу доказать свою правоту.
- Не дай Бог нам столкнуться в каком-нибудь суде по разные стороны баррикад, - короткий смешок.
- Я тебя на лопатки уложу и сломаю твою репутацию одной своей причёской, - мы засмеялись.
Пусть это и была проверка от брата, на что же я гожусь теперь, не потеряла ли сноровки, пусть это и превратилось в шутку, но меня не отпускало чувство какой-то напряжённости. Пётр немного сторонился меня всегда. Да и я сама не располагала к сближению, общаясь больше с Пашкой. Да и дурачились мы с ним тоже, а этому подавай больше учёные или светские беседы. С ним непросто поддерживать диалог. Я уже молчу о том, что устаёшь постоянно быть в таком умственном контакте.
- Ты хочешь в адвокатуру пойти? Или в прокуратуру? Скажи мне, чтобы мы случайно не оказались противниками в одном деле, - но иногда и с ним можно вот так поговорить, веселясь от души и не думая ни о чём.
- Я не знаю, пойду ли вообще в юриспруденцию, - внутренности легко сдавило в стальных силках.
- Почему это? Ты из нас четверых самая пробивная и упрямая, - Пётр встал с дивана и подошёл к моему столу, положив руку на спинку кресла. – У тебя шансов больше, чем у Вари или меня.
- Варя – слишком покладистая, чтобы вырывать глаза за правду, - я перевела взгляд на монитор компьютера. – Пашка – не такой усидчивый для подобной работёнки, зато мозгами он вырвет пальму первенства у Вари. Ему больше подойдёт работать по найму для очень необычных дел. А ты что-то среднее между этими двумя. Если с тобой сражаться за чью-то жизнь, виновного или невиновного, то ты выиграешь дело в случае, если оно будет тянуться больше нескольких заседаний. По крупицам собирать правду, словно хирург останки человека, только тебе под силу из всех нас.
Это была та честность, которой я всегда пользовалась и о которой давно уже забыла, погрязая в собственной лжи. Как глоток свободы. И глоток садизма – она причиняла боль. Правда не бывает сладкой до конца. Ложка дёгтя.
- А ты критично мыслишь и можешь откопать правду там, где она нарочно сокрыта, только на одном энтузиазме, - не надо меня хвалить. Я тебе не льстила сейчас, поэтому не веди себя так, в ответ на мои слова. Мне это не нужно.
- Я не смогу вести обычные дела. Это скучно, - очередная правда, которую я боялась кому-то сказать. Привыкла считать, что юриспруденция – моя судьба. Подвергать сомнению, как сказал Пётр, всё - моя особенность. А это очень страшно. Идти против себя.
- А чем тогда думаешь заниматься? Куда идти?
И тут я не знала, что сказать. С Ярославом мы должны были встретиться вчера, но он не смог. Сегодня не позвонил, и я до сих пор не знаю, что у него произошло. Меня тревожили события, которые произошли с ним, но, увы, настаивать на чём-то большем я не могла. Ярослав сам расскажет, когда сможет. Он не школьник, чтобы забыть о своём обещании. Да и догадывается, что мне неспокойно. Но чем переживать о нём, лучше думать о себе.
Пётр смотрел на меня и не сводил взгляда. Видит же, что я не знаю, что сказать. Настаивает и немного давит. Рука опускается со спинки кресла, и он обходит стол, направляясь к окну.
- Есть хоть какие-то идеи? – его голос канонадой разрезает сложившуюся тишину. Я вздрагиваю – настолько низко и хрипло задал он вопрос.
- Я договорилась с Ярославом пройти тест на профориентацию, - это всё, что у меня есть при себе. Даже стыдно. – Но у него что-то случилось вчера.
- Серьёзное? – он обернулся, чтобы бросить на меня слегка встревоженный взгляд.
- Без понятия. Кроме смс, что всё в порядке, я ничего не знаю, - за дверью послышались шаркающие шаги, а затем – и стук в дверь. – Да?
В комнату протиснулась любопытная мордашка близнеца.
- Мама там желе сделала. Кончайте читать – идёмте отвоёвывать его у Вишневских. Всё съедят – вам ничего не достанется.
Несправедливо по отношению к Пашке скрывать тайны о Германии.
Не знаю, как Пётр оказался уже рядом, но он вовремя перехватил мою руку, взглядом напоминая мне молчать. «Я сам поговорю с ним. Не влезай».
Ярослав позвонил вечером этого же дня, когда я любезно играла в компьютерные игрушки. Его голос, уставший и немного подавленный, но всё-таки пытающийся выудить кусочек радости для меня, назначил встречу на завтра. Я не могла успокоить собственного ликования, когда услышала Ярослава, того, как он пытается меня подбодрить, как храбрится и в некотором роде врёт мне, что у него всё хорошо. Но это не вызывает злости – только какую-то искреннюю тоску по нему. Мне отчего-то стало так приятно, так тепло от этого жеста, что захотелось чем-то отблагодарить его.
- Я сейчас не в городе, - он будто осёкся на какого-то человека, проходящего по улице, - переночую здесь, а с утра вернусь.
- Во сколько мне подъехать к больнице? – я слушала звуки хрустящего снега под его ногами, звуки проезжающих мимо машин и лёгкий свист ветра.
- Мы не работаем завтра. Рождество же, - потерялась в датах с этими каникулами и собственными переживаниями. – Я заеду за тобой около часа.
- Мне взять что-то вкусное? Ты любишь слойки с вишнями? – и накормить – это первое и единственное, что я смогла придумать в качестве благодарности.
- Люблю, но я по пути заеду за продуктами. Надо же будет рождественский ужин приготовить, - он снова отвлёкся, - или просто ужин хотя бы.
- Может, поужинаешь у нас тогда? Всё равно дома гости, и если придёт кто-то ещё – ущерба особого не будет, - десять человек нас и ещё плюс Ярослав. Одиннадцать ртов – пожалуй, я бы помогла маме, но там уже тётя Настя с Варей на подхвате. Надо будет только предупредить, что у нас ещё гости будут.
- Я не хочу обременять никого, - он подавлен, слышу. И во мне от такой интонации рождается маленький протест.
- Ярослав – ты мой друг. У тебя что-то случилось, и я не оставлю тебя одного. Поэтому либо ты ужинаешь с нами, либо я ужинаю с тобой, - что-то меня занесло. Надо переставать играть в эти игры – становлюсь слишком спонтанной и неуправляемой. А это тебе, между прочим, не миссия по захвату вражеской точки обзора. Тут надо думать головой прежде, чем делать. А не «о, было бы круто ту вышку взять – оттуда снять столько врагов можно будет».
Он согласился и положил трубку. А я, довольная и совсем забывшая, что завтра праздничный ужин, решила не играть, не читать, не слушать музыку, а выйти прогуляться. Телефон снова зазвонил, но брать его с собой я не стала. На улице хорошо, а моим мыслям надо проветриться. Безо всяких там гаджетов и чужих напутствий в виде песенных текстов. Укутавшись так, чтобы не замерзнуть после десяти минут прогулки, я вышла из квартиры. В подъезде было тепло и пахло чем-то вкусным. Какой-то выпечкой. Этажом ниже пахло, насколько я могла различить, голубцами. А ещё ниже – снегом. Кто-то приоткрыл окно, чтобы запахи улетучивались и не задерживались в пределах лестничной клетки. И правильно.
Без снега и ветра – сегодня удивительно спокойная погода. Мягкий покров белизны, пушистые ветви и чистое, как лист бумаги, небо. Знаете, за что я люблю зиму? Не за Новый год или Рождество. Не за день Рождения. И даже не за каникулы. Как бы плохо, как бы хорошо – в общем, как бы тебе ни было сейчас – выходя на улицу в любую погоду, метель, вьюгу или такой вот штиль, тебе станет легко. Зима дарила ту свободу, которую ценит каждая птица. Но каждая птица мечтает иметь еду, питье и жилье, которые зима не может предоставить. Свобода от всего не гарантирует тебе безопасности даже – понятно, почему все бегут от зимы, почему её не любят. Морозы – с каких пор морозы стали отговоркой? С каких пор красный нос и лёгкое покалывание в пальцах – это ужас, летящий на крыльях ночи? Предрассудки. Зима даёт свободу, а ни один человек не хочет быть свободным до конца. Все зависимы. От мыслей, страстей или денег. Или от всего сразу.