- Нет, конечно. Просто твоя просьба прекратить была бы забавной, - опять эта садистская улыбка, которая меня бесит. Сука, так и ударить бы тебя. Да к лицу противно прикасаться – всё такое идеальное, аж тошно.
А недавно хотела чувствовать его лицо везде.
- Да ладно тебе. Хочешь деловых отношений – идёт. Только учти, что лояльнее к тебе я не стану.
- Хорошо. Сегодня мне просто ответить нормально не дали даже, - звучит, как оправдание. Жалкая я какая-то.
- Я видел, - что? Видел и промолчал? Ну, и как это называется?
- Нет, ты всё-таки сука, - эти слова срываются с языка прежде, чем я успею осознать, что мне стоит держать рот на замке теперь.
- Так, Скавронская, - раздражается и выдыхает сигаретный дым мне прямо в лицо. Неужели хотел схватить меня за больные запястья и что-то внушать снова? Хотя я и так знаю, что он хочет сказать. – Если мы партнёры или «товарищи», как ты говорила, то оскорблять меня вот так ты не имеешь права.
- Это вам за то, что тройку мне поставили. Товарищами мы стали после неё.
- Значит, и я могу сказать, как ты себя вела всё это время? – с лёгкой усмешкой заявляет и нагло пялится на моё тело.
- Нет. Я больше не буду, - прикрываясь плащом, твержу я. Румянец бы появился на щеках, но не сегодня и не у меня.
- Вот и отлично, что ты сама понимаешь, как вела себя, - улыбается. – Обсудим правила общения или по ходу разберёмся? До звонка пять минут осталось.
- В лицее – нормальное общение, безо всяких оскорблений…
- Нет, совсем без оскорблений я не могу. Это часть моей жизни, часть меня, Скавронская. Вот представь себя без головы, - ткнул в меня пальцем. – Вот и я не могу.
- Ладно, только не сильно. Я же девушка, мне неприятно. Ещё и слухи эти всюду. Особенно в интернете, - я позволила себе сказать это с обидой, проявить слабость. Бесстрашная и глупая.
- Это твои проблемы. Надо было…
- Не надо было! – вспыхиваю тут же и начинаю злиться. – Это всё из-за вас.
- Скавронская, гонор успокоила свой. А то раскричалась она тут, - повысил голос, смиряя меня высокомерным взглядом. – Я видел, что там пишут, но это исключительно твои проблемы. Так что разбирайся с ними сама, и меня не приплетай.
- Ненавижу, когда вы ведёте себя, как сволочь.
- Привыкнешь. Если собралась со мной дружить, то привыкнешь к тому, что я редкостная дрянь. Поэтому я тебе и говорил, не приближаться ко мне и даже не думать обо мне, - снова пугает и смотрит так страшно. Терпеть не могу, когда мне угрожают. Хочется либо наброситься на этого человека и глаза выцарапать, либо убежать, поменять фамилию, имя, паспорт, место жительства и никогда не видеться. – Уже первый звонок. Бери вещи и иди, куда шла. И будь готова к тому, что я не пушистый зайка, не тот друг, о котором ты мечтала. Не заблуждайся на мой счёт. Ты и так пожалела о том, что начала сопротивляться. Теперь пришла мириться. Не попадись снова на ту же уловку. Поняла меня, Скавронская?
Я молча кивнула. А что я ещё могла сказать? Спорить с ним до самого кабинета? Смысл? Светиться, что мы вышли вместе из одной аудитории? Благо, хоть коридор был пуст. А то снова кривотолки пошли бы. Уже достали они. Если я помирилась с практикантом, то это ещё не значит, что мы не будем спорить. Ещё как будем. Только вот мне кажется, что всё прошло не так, как мне хотелось. Думала, ухватить его за хвост и договориться на равных, а в итоге – ничего существенного. Воздушный замок обещаний и договорённостей. Стоило ли оно вообще?
Стоило. Чувства, пережитые в этом кабинете, незабываемы. Едва я пришла домой, мама уже уходила, поэтому мне пришлось сдерживать свои мысли. Но, как только дверь закрылась, я села на пол, уже переодетая в домашнюю одежду, и вспоминала происшествие в 306-й. По движению, по каждому взгляду, вздоху, жесту, разбирала их. Сладкие, умопомрачительные события. Егор. Дмитрич. Обаятельный, взрослый, красивый. Его хотелось забрать себе и жить с ним. Пусть он и урод.
Интересно, а в чём он дома ходит? Как выглядит утром? Умеет ли готовить? Ксеня говорила, что он не женат и детей нет. Он один живёт? Наверное. От мыслей о практиканте мне становилось то холодно, то жарко. Его наглость и жестокость меня напрягали и вызывали отторжение, а от воспоминаний о его дыхании на ухо, на щеке, на губах – бросало в жар. Духота настолько сильно сдавливала мои рёбра, что дышать становилось невыносимо. Пожалуй, за час моего пребывания дома я выпила три чашки воды. Открытое окно, вытяжка, вентилятор – ничего не помогало. Мне было дурно от воспоминаний, от того, что он делал с моим телом. И как он это делал, меня восхищало. Он знал, куда смотреть, где держать, где касаться; где шептать – где говорить; где дышать, а где и задержать дыхание, а потом обжечь выдохом участки кожи. Видимо, у него было много женщин. И молоденьких, и взрослых.
«Из-за меня, Скавронская, очень много людей страдает, от молоденьких девочек вроде тебя до вполне взрослых женщин».
М-да, наверное, тут однозначный смысл скрыт. Нечего играться с ним, Кать. Даже если по дружбе. Он не задерживается ни с кем. Он одиночка. Никого не видит, кроме себя любимого. Слишком зациклен на всём, что крутится вокруг него. Мне даже жалко его. Обычно я испытываю безразличие к людям, которые привлекают внимание к себе такими методами, как грубость, мужланство, самореклама. Что с Егором не так, я не знаю. Мне хочется узнать его поближе. К сожалению, это не то «поближе», чтобы потом убить. Это обычное человеческое желание узнать другого человека, который заинтересовал тебя. Понять бы только, чем именно заинтересовал.
Он был из тех людей, которых я всю жизнь презирала. Из-за таких я не хожу во многие людные места, потому что язвительность у меня – не самая сильная черта, но, тем не менее, приходится использовать. А он требует, чтобы я её проявляла. Вернее, он давит на меня, и мне приходится отвечать. Отчасти я благодарна тому, что у меня столько опыта теперь. Только вот из-за него рушится моя жизнь: мои отношения с одноклассниками, Ксеней, учёба. Не за горами и родители. Кстати, о них. Про приезд моих любимых родственников мне никто не говорил. И в ближайшие два дня не заикались даже. То ли молчали, чтобы я не злилась, то ли меня ждёт сюрприз похуже. В любом случае мне не нравился этот неравнозначный обмен: полноценная жизнь с обычными радостями на умение язвить. Согласитесь, что глупо.
В течение следующих дней мне приходилось туго: Ксеня со мной не общалась, Олька иногда что-то напоминала, Костя звонил пару раз – на учёбе было тухло. Единственное хорошее: мало пар в эти дни. Так что светилась я в лицейских кругах мало. Ехать домой одной – совсем невесело. Ни над людьми не посмеяться, ни поговорить, ни полежать на чьём-то плече. Нет, теоретически можно, конечно. Да и есть наушники с музыкой. Но всё равно это не то. Я не шла на контакт ни с кем – может, кого-то это и задевало, но в данном случае пока не извинятся за то, что на меня всех собак вешали, не стану первой подходить. Вот ещё. Мне не настолько одиноко.
В четверг, в день истории, первой проверки наших договорённостей с практикантом, я была готова, как никогда. Ответила бы на любые вопросы. Я не нервничала, была уверенна в себе и выглядела отлично. В четверг впервые стало прохладно по-осеннему, и мне захотелось перенять привычку Кравец. Высокие каблуки у меня были только на сапогах осенних и ботильонах, потому что это единственная обувь, которая мне нигде не натирала. Первый день мира. Первая встреча двух врагов, которые подписали мирное соглашение. Пожалуй, я утрировала значение этого дня, но для меня в тот момент никакие семейные события, никакие погодные условия и политические распри не играли такой важной роли, как четверг, мои знания и мой внешний вид. Более того, я надеялась сегодня каким-то образом помириться с подругой. Правда, каким именно, ещё не придумала. Главное: быть неотразимой, уверенной в себе, в приподнятом настроении и лгать. Нет, по истории – правда и ничего, кроме правды, а вот в жизни – придётся приврать, чтобы помириться, думаю. И перед Егором придётся приврать и, если что, прикусить язык, чтобы не довести до греха и не сплавить в жерло вулкана наше шаткое перемирие.