Границы между днями стёрлись. Я была, как в забвении. Дни октябрьского поста для меня исчезли. Я ела то, что хотела. Заходила в магазины, кафе, покупала то, что хотела, и ела. Всухомятку, запивая водой, чаем или соком. Но мне хотелось алкоголя. Хотя бы слабенького градуса спирта. Несмотря на то, что я принципиально не употребляла алкоголь, мне хотелось именно чего-то противного, чтобы выбраться из этого замкнутого круга суеты, обыденности, рутины. Праздновать было нечего, горевать – тоже. Мне хотелось чего-то противного, отвратительного, чтобы навсегда запомнить это ощущение гадливости и знать, что вот она, та кондиция презрения к самой себе, до которой я могу опуститься. Ниже – некуда. Сейчас, по крайней мере.
Уроки проходили пусто. Не было ничего актуального. Я делала домашние задания на автомате, отвечала, получала оценки, выделялась снова и снова выполняла домашние задания. Круг сомкнулся. Ни история, ни любой другой предмет; ни Ксеня, ни Оля, ни любая другая влюблённая в Егора; ни Болонка, ни любой другой сплетник. Для меня стёрлась граница между жизнью в лицее и дома. Всё стало тождественным и равным течению, единым, цельным, по которому я плыву, словно инфузория-туфелька. Простейший организм. Хотя к чему это всё? Я ведь сейчас действительно простейший организм. На большее, чем пиздострадать от собственной никчёмности не способна.
Если сейчас заткнуть свой ноющий бабский рот, собрать себя в кучу, вспомнить, что я всё-таки человек не последней важности, то, возможно, что-то и можно сделать. Но нет мотивации: нет желания чего-то добиваться, куда-то бежать и что-то делать. Апатия. К жизни. И к людям. Говорят, что самое ужасное в отношениях двоих – это когда у одного нет никаких эмоций к другому. Ни симпатии, ни злости, ни презрения. Ни-че-го. И это страшно. Не иметь ничего или понимать, что ты пустое место, потому что не вызываешь в человеке абсолютно никаких чувств.
Мне было страшно быть такой. Но страх не ощущался. Он был, словно составляющая меня. Часть. Как рука или нога.
Я вышла из лицея вместе с группой. Вот они, одетые по-осеннему, серьёзно, тепло, резвятся и обсуждают последнюю пару физики. Сегодня среда. С тех пор, как я побывала впервые в доме практиканта, прошло полторы недели. За это время, по словам Ксени, которые она говорила с отдельным воодушевлением, девочки составили график занятий с мелким Димой, и я пропустила одно занятие, в среду, поэтому сегодня мне следовало бы пойти к историку домой. Нет, меня никто не пас, чтобы я не филонила. Однако это не помешало Оле и Жене, как самым ответственным, вызваться посадить меня на маршрутку, которая довезёт почти до дома Егора. Контроль. Он докучал.
Я вышла через две остановки, прикинувшись, что ошиблась номером маршрутки, и водитель (добрый и не еврей) отдал мне мои деньги за проезд. Подумаешь, прогуляюсь до другой станции метро. Они всё равно уже все разъехались, так что мы не встретимся. Успокаивает.
Почему я бежала от них? Почему не хотела идти туда? Если честно, я не знала, что ответить им на эти вопросы, если внезапно они зададут их мне. Чего-чего, а подобные вопросы не должны быть заданы мне, потому что я не знаю, как на них реагировать. Что отвечать? Что нацепить на лицо? Мне было стыдно за то, что у меня происходило с практикантом. Отчасти я чувствовала превосходство, слащавое ощущение того, что я лучше, но оно неплохо так забирало воздух из лёгких. Мне неловко оттого, что они, влюблённые, помешанные, не знают, как подкатить к нему, а я, неприметная и колкая, пользуюсь всеми благами, о которых они только мечтают. Обидно было бы узнать об этом, правда? А я не хочу стать изгоем. Немного удалось ощутить это тупое чувство паршивой овцы – больше не хочу. Я боялась этого момента, когда правда вскроется. А она обязательно откроется.
- Кать, - в комнату вошёл Пашка, протискиваясь в узкую щёлку между дверью и проёмом. – Ты меня пугаешь.
- В чём дело? – я легко дёрнула головой, всё так же неотрывно сидя сгорбленно над конспектом по истории.
- Мне Ксюша звонила. Сказала, что ты какая-то странная. Ты весь день сидишь у себя в комнате, выходишь покушать со всеми и почти не разговариваешь. Я давно не видел, чтобы ты куда-то принаряжалась, ходила в клуб или просто гуляла, - он прошёл к моему столу и присел на его свободный от тетрадок край. – Ксюша сказала то же самое, что ты словно забитая. Что с тобой?
- Это обычное состояние в середине года. Осень, меланхолия, печалька, - не особо эмоционально и внушающе говорила я, желая, чтобы он ушёл. Этот разговор не приносил мне никакого удовольствия и лишь распарывал мою утихшую сочиться кровью рану.
- Знаешь, маму ты, может быть, и обманула бы, но не меня, - и как же бесит этот поучающий тон. Всезнайка. Думаешь, что знаешь меня так хорошо? Или что ты хочешь услышать? Что я обдолбалась? Что я веду активную половую жизнь, поэтому я такая какашка? Или что я продала почку, и деньги все на кокаин просаживаю?
- Какая досада, - саркастично бросила безо всякой ухмылки, даже не взглянув на него.
- Катерина, изволь объясниться.
- Не изволю, - перевернув страницу тетради, продолжила писать факты я.
- Мне ты можешь сказать. Я – (авт.) могила, - не втирайся ко мне в доверие. Сейчас говорить с кем-то – всё равно, что хирург режет сам себя, чтобы показать ученикам меда внутренности человеческого тела.
Не нужно было ничего отвечать: достаточно молчать и делать вид, что он пустое место. Самое натуральное. Есть человек – нет человека. Как это сделать? Увлекитесь чем-то, одним занятием, как я сейчас: сижу и пишу конспект. Никого не трогаю, и никто не трогает меня.
Естественно о том, что я не ходила вчера к практиканту домой заниматься с его хитрожопым племянником, стало известно наутро следующего дня. Не скажу, что я ощутила себя под ударом сотни разъярённых птиц, но ощущение достаточно похожее. С самого утра мне промывали мозг. И если бы не мои резиновые сапоги на небольшом каблуке, достаточно удобные, убежать от барышень на каблуках было бы проблематично. Скрывалась я во всё том же мужском туалете, сидела в кабинках, на подоконнике, подпирала двери. Чего я только не делала. За такое количество времени, мне пришлось изгаляться, как только могу.
Октябрь уже подходил к концу. Выходные мы провели на даче у дедушки: прогревали дом, убирали осыпавшуюся листву, жгли костры из всякого хлама и делали демисезонные шашлыки – нашу семейную традицию. В день мяса, как мы его именуем, жарим шашлыки, овощи и делаем соус. Калорийная еда для того, чтобы проводить осень и встретить холода. Обычно мы зимой едим больше, поэтому запасаться, как медведи, нужно до наступления самих холодов. Правда, декабрь у нас всегда постный, но иногда мама устраивает разгрузочные дни. Январь и половина февраля предоставлена полноценной пище, калорийной, вкусной, сытной, а вот потом начинается пост строгий. И ты только попробуй не соблюдать его – мама продлит строгий пост всей семье. Подставил один – страдают все. Закон большого коллектива.
Сказать по правде, я ждала этой поездки. Мне так надоело моё настроение, мои проблемы, эта квартира, комната, лицейские кабинеты и вообще всё, что меня окружало, что захотелось какого-то разнообразия. И чем тебе поездка на «дачу» - не отдых? Впервые мама видела, чтобы я с таким усердием убиралась и работала. Во мне проснулось второе дыхание, любовь к жизни.
Зачем себя убивать? Ну, не такая я женщина, которая нравится мужчинам. Ну, не нравлюсь я практиканту. Ну, не могу контролировать себя иногда. И что с того? Теперь в монашки пойти? Забиться в угол и трястись? Гнуть свою линию и быть изгоем? Перевестись в другой лицей? Что? Что конкретно вы мне предлагаете? Не знаю, как вы, а я устала быть аморфной. Я устала даже от лени и кучи свободного времени. Мне просто нечего делать. Сидеть и вечно смотреть сериалы – только раньше это казалось крутым занятием. Меня лично квадратная попа не привлекает. И помешанность тоже. И азартный блеск в глазах только при упоминании какого-то красавчика из американского сериальчика. Я хочу гулять, острых ощущений, жизни, наконец. Что за жизнь взаперти?