- Признайся, Лен, - Егор постепенно оттаивал и становился таким же расслабленным, как обычно, - ты просто хочешь этого. Ты таешь от мысли, что все вокруг любят тебя. Так было всегда, поэтому даже не думай возвращать меня подобными провокациями.
- Можешь говорить, что угодно, - она продолжала улыбаться, - но тебе не скрыть того факта, что ты с теплом вспоминаешь меня.
- Знаешь, ты не так идеальна, как считаешь, - мечтательно, даже легкомысленно заявил мужчина, ставя на стол чашки с чаем и угощения и полностью игнорируя слова. – Присаживайся, и ты, Катерина, тоже. Могу рассказать, если так интересно.
- Кто тебе сказал, что меня подобное интересует? – она вопросительно изогнула бровь, сжала губы и смотрела с неодобрением на мужчину.
- Тебе есть, чему поучиться у Катерины, - он не смотрел ни на Лену, ни на меня. Заглядывал в свою чашку, изучая отражение. – Она не умеет так манипулировать людьми, как ты, опытная женщина, не умеет налаживать связи так быстро. Проще говоря, она не умеет нравиться всем подряд. И знаешь, это та черта, которой тебе не хватает.
- Ты только что произнёс исключающие друг друга выражения, понимаешь? – без улыбки заявила она, сделав глоток чая.
- В лицее, где она учится, много разных учеников. Это богатые лицемерные, создания, которые не пробовали на вкус жизнь. Им она не нравится просто потому, что она не хочет им нравиться. Знаешь, насколько прелестно выбирать круг людей, не просто окружающих тебя, а тех, которым ты хочешь нравиться?
Взгляд хищника. Он поставил её в тупик. Жестоко. Без улыбки. Это взгляд садиста. Мне доводилось видеть улыбку садиста. Но взгляд – он страшный. Он действительно пугающий. Взгляд маньяка. Взгляд убийцы, который может лишить тебя жизни прямо здесь. Я видела, как рука Лены дрогнула, и губы плотно сжались от переживаний. Она продолжала делать глотки чая из чашки, опасаясь ставить её на стол, чтобы не выдать свои дрожащие руки. Мне было невдомёк, что сильнее её испугало: слова или взгляд. Я делала ставку на взгляд, но слова, как оказалось, повлияли сильнее. Мне не дано узнать этого, поэтому последующий диалог происходил, на мой взгляд, ни о чём. Я просто выпала в прострацию. Не слышала ни слов, ни звуков, не видела ни мимики, ни жестов. Наверное, я просто устала.
В какой момент я поняла, что уже не в квартире Егора? Когда мне сигналил водитель из-за того, что на светофоре для пешеходов зажёгся красный, а я медленно тянулась по зебре. Торопился домой, к жене, от любовницы своей, что ли? На улице давно потемнело, а я брела от остановки до остановки по тротуарам, поскольку видеть людей или дышать с ними в одной маршрутке мне было противно. Мне вообще всё сейчас противно. Только погода утешала, потому что мрак скрывал моё отсутствующее выражение лица, а я не видела своего отражения в витринах магазинов и кафе. Внутри горел свет – они видели меня, а я себя – нет. Так какое мне дело было до того, что они там видят? Не всё ли равно.
Когда идти стало совсем страшно, всё чаще попадались компании людей, я решила доехать домой на маршрутке. Мне повезло: в салоне было два человека. Я села дальше от них, уставившись на свои руки. В окне сейчас ничего, кроме огоньков не различишь. Пожалуй, они одни меня и могли успокоить. Из маршрута, который я обычно трачу от своего дома до Егора, вычтите половину пути, который я прошла пешком. Останется то время, которое я проехала, заплатив ту же стоимость проезда. Зато безопасно. Надо сказать, что до моей остановки оба пассажира вышли, и теперь в маршрутке были только мы с водителем. Он изредка посматривал в зеркало на меня, но я сидела статуей. Наверное, у него тоже семья есть, дома ждёт жена, возможно, ребёнок. Не исключено, что жена спит, а на кухне стынет ужин. Вообще ничего не исключено.
Водитель тормозил аккуратно, я вышла и с таким же непонятным видом направилась домой. Люди не попадались. Я слышала только собственное дыхание, ветер и чьи-то разговоры на балконе. В подъезде было слишком светло. Виски противно заныли. Моё перенапряжение, слишком много информации – я, пожалуй, сейчас была непригодна ни на что.
Мама, услышав, что дверь открылась, тут же неприступной скалой стояла в прихожей, преграждая путь в коридоре, а оттуда – в комнату. Её поза, скрещенные руки на груди и перенесённая тяжесть тела на правую ногу, говорила о том, что нотаций мне не избежать, равно как и допроса. Мой внешний вид нисколько не смущал. Даже выражение лица не подсказало ничего. Толстокожая она в такие моменты. Когда мне нужна её чувственность, её понимание, она делает вид, будто не знает, что это такое. Знаете, как это бесит? Она мягкая тогда, когда не надо.
Я не обратила на её расспросы никакого внимания. Что-то отвечала ей невпопад, вызывая бурную реакцию. И пока в коридоре не показался отец, она продолжала медленно сдирать мою кожу. Отец всего лишь посмотрел на меня пристально и приказал идти в душ и спать. Надо ли говорить, что возмущения мамы теперь слились в никуда?
Вода меня не успокаивала. Что была, что не было. Я не реагировала на неё. Только тело понимало, что этот режим слишком обжигает, а этот – заставляет ёжиться. Намылила всё тело и смыла водой, но ощущение чистоты так и не появилось. Грязь, она внутри. И её не вымыть. Желудок скрутило, и я присела в ванной, сжавшись комочком. Вода по-прежнему текла, заглушая нутро. Словно перекисью рану обработали, и она шипит, как газировка. Я не хотела этого слышать, ощущать.
В комнате меня ждал Пашка, обеспокоенный моим уходом и состоянием, но взгляда хватило, чтобы он оставил меня в покое, по крайней мере, до утра. Кажется, я проиграла игру. Те взгляды, вздохи, манипуляции. Я не ровня ни ему, ни ей. Как бы ни стремилась быть достойной его хотя бы как оппонент или товарищ, не могу этого достичь. Нет, я даже не игрок, я – розданная карта. Всего лишь средство, вещь, которая принесёт свои плоды и послужит путём к победе или поражению. Когда карта выходит из игры, её забывают.
Я долго не могла уснуть. Минута за минутой уходила на осмысление своей роли в жизни Егора. Потом я вспомнила Костю, который мне нравился, а затем и предыдущих парней. Кем я была для них? Неужели я относилась к ним так же, как Егор ко мне? Пожалуй. И сейчас я за это расплачиваюсь. Они были моим бременем, я не могла развиваться рядом с ними. Я уходила, закрывала дверь, бросала их на произвол судьбы, а теперь сама оказалась брошенной у обочины. Чувство одиночества, которое я всегда уважала, ценила и пользовалась, не просто сыграло против меня. Кое-кто ткнул носом в это убеждение, заставил усомниться, привыкнуть, а после оставил одну. И теперь я, привыкшая к Егору в своей жизни, не могу обойтись и дня без этого высокомерного взгляда или садистской ухмылки. Я не могу выдержать напряжение общества без циничного замечания или идеи. Нет, это не просто сходство. Я неосознанно переняла его привычки, стала зависима от них, влюбилась в них, и теперь, лишившись всего привычного, у меня ломка. Меня кидает из горячки в озноб. Я ненавижу Лену. Ненавижу Егора. Я ненавижу всех, кто подтолкнул меня расстаться со своим миром. Я ненавижу Кравец за то, что она показалась Егору тогда красивой и взрослой. Ненавижу Пашу, что повёл нас в клуб. Ненавижу даже того охранника, который пустил нас. Попробуй он отстаивать свою позицию, не пусти он нас, была бы я сейчас в таком пропащем состоянии?
Егор. Твои чувства к Лене заставляют меня чувствовать ревность и зависть. Она действительно такая, как ты и говорил. Как говорила Аня. Как меня предупреждали. А я не послушала. Наивная дура. В мои семнадцать я слишком много думаю. И эти мысли, их качество, их степень взросления меня пугает. Почему? Почему я не могу, как остальные, беззаботно гулять, встречаться, делать ошибки и учиться на них? Почему я не могу так легко расстаться со своими привычками? Почему я настолько взрослее своих сверстников, раз никто не смотрит на меня? Что со мной не так? Почему? За что я испытываю эти мучения? И как долго мне ещё терпеть, чтобы почувствовать облегчение?