- Замёрзла пока шла? – Встретила Ксюшу подруга, - садись с ногами на диван, укрывайся пледом, я тебе кофе сварю, а заодно и погадаю тебе. Она по давно заведённой привычке вручила Ксюше альбом с простым карандашом. Миле нравилось позировать Ксюше, но с некоторых пор, Ксюше не надо было даже смотреть на подругу, что бы рисовать её. Рассеянно водя карандашом по бумаге, девушка вспоминала, как они подружились. После роддома, они вместе часто гуляли в парке с малышами. Мила сразу привлекла внимание Ксюши, но не внешностью, хотя та и была необычно красива: тонкая и статная с пружинками длинных кучерявых волос. Даже когда она смеялась или шутила, взгляд её оставался серьёзным и проницательным, зелёным, как глубокий лесной омут. Что – то в нём было неуловимое и колдовское.
Подружившись, они доверяли другу свои сердечные тайны. Мила рассказывала, что её прабабка была польской княжной, которая в шестнадцать лет влюбилась в красного комиссара. Тот настоял, чтобы она сбежала из родительского замка, прихватив с собой родовые сокровища. Влюблённая княжна так и сделала, а комиссар сдал всё золото и бриллианты на нужды революции. Родители княжны сошли с ума от горя, да и сама княжна не была счастлива со своим женихом. «Наверное, от той княжны Миле передался блестящий интеллект, остроумие и проницательность» - думала Ксюша, рисуя пухлые губки подруги. Рисуя портрет, она всегда начинала с губ, считая, что именно они откровеннее всего обозначают сходство с натурой. Свой взгляд многие умеют контролировать, но забывают о губах, движение которых красноречиво выдают состояние человека.
- Вот смотри, я все твои рисунки берегу! – Подала Мила стопку альбомных листов подруге.
Ксюша отложила альбом и с интересом стала перебирать листы с карандашными портретами. Листов было много, и на каждом из них была нарисована Мила. Удивительно, везде она была разной и, в то же время, похожей на себя.
- Да, да, - прочла мысли подруги Мила, - я тоже удивляюсь, как можно, сохраняя сходство, настолько по - разному меня каждый раз видеть?! Буд то везде, разные девушки нарисованы! Но каждая из них – я!
Мила говорила без умолку, меля кофейные зёрна:
- Как муж? Дочка? Не болеют? Что-то ты сегодня странная…
- От тебя ничего не скроешь, - рассмеялась Ксюша, - вот, сейчас в моей чашке и найдёшь ответ на все свои вопросы.
Ксюша никогда не просила ей гадать, хоть и знала, что подруга это умеет делать профессионально. К ней даже с других городов приезжали погадать на картах и кофейной гуще. Гадание Ксюша воспринимала, как информацию бутербродом – пятьдесят на пятьдесят. Но то, как это делала Мила, ей нравилось. Нравилось и то, что она сама, как то неуловимым чутьём угадывала, когда подруге надо погадать. Несмотря на то, что художницей была Ксюша, а не Мила, но именно Мила почему – то с лёгкостью видела в кофейных разводах стилизованные изображения, напоминающие графику экспрессионистов.
Кофе было уже давно выпито, а чашка всё не сохла. Мила заметила:
- Будешь плакать сильно и долго.
Затем, она внимательно рассматривала витиеватый узор на фарфоровых стеночках. У Милы для гадания была особая старинная чашка из тонкого, просвечивающегося, как бумага, фарфора. Наконец, Мила стала, как по книге читать видимые лишь ей значения переплетённых между собой изображений:
- Сидит Гоша, а ты перед ним на корточках, целуешь ему руки, что – то так говоришь, плачешь, а он смотрит на тебя, приподняв вверх брови, искоса. Вы будете ещё с ним говорить, но разговор будет совсем иным, чем ты ожидаешь. Он, вроде бы и согласен с тобой, сочувствует, вроде бы, и друг, но на деле совсем не тот за кого ты его принимаешь. Есть у него как бы другое лицо.
Потом, у тебя дорога и болезнь в дороге, или в больницу дорога. Или на дороге что – то произойдёт болезненное. А! Ты ж на сессию поедешь! И заболеешь там. Заболеешь от тоски. Первое время… раз, два, три, четыре, пять дней тебе будет так плохо, прямо до физической боли, будто у тебя отрезали орган, и не абы какой, а без которого ты жить не можешь! Везде, по всей кружке ты плачешь. Дома у тебя чернота, кошмар какой то! У порога сидит козёл с огромными рогами и плачет. Я даже не пойму, лежит он на коврике или в луже своих же слёз. Тут же сижу я. – Мила довольно улыбнулась, - мне очень приятно, что ты будешь переживать за меня. Ещё, мы будем спорить о чём то, и мне всё - таки удастся тебя переубедить. Ты что-то замышляешь. Никому не говоришь, держишь, словно створки ракушки, запертыми, но лучше остановись. Не стоит! Гоша очень чётко у тебя вылился.