Гавашели не удивился Тине. Молча пожал ей руку, сказал: «Поговорим в кабинете» — и пошел вперед по коридору, разглядывая свежевыкрашенные стены и оконные рамы.
Открыв дверь кабинета, он пропустил Тину вперед, сел за покрытый зеленым сукном стол и некоторое время внимательно смотрел на свою бывшую ученицу.
— Очень рад, что не забыла школу! — сказал он наконец.
Тина смутилась. Почувствовала, как залились краской щеки. Хотела было объяснить, что все случилось помимо ее воли, что это заведующий отделом просвещения предложил ей работать в первой школе, но лицо Гавашели выражало такое искреннее удовольствие и радость, что Тина испугалась, как бы не огорчить старика.
— Вчера позвонил мне Виктор Барбакадзе. «Не знаешь ли, говорит, некую Тину Геловани?» Как же не знаю!.. — ответил я. — Моя бывшая ученица… «Так вот эту ученицу мы направляем к вам учительницей». Обрадовался я, откровенно тебе скажу, очень обрадовался!
— Есть у меня одно сомнение, уважаемый Давид… — выдавила из себя Тина и решила, что впредь так и будет называть директора школы.
— Я слушаю, — Гавашели внимательно смотрел на нее.
— Трудно учить… быть строгой с учениками, когда все вокруг напоминает детство.
— А иногда и собственные проделки? — засмеялся Гавашели.
— Вот именно! Чувствуешь себя как-то скованно, неловко…
— Трудно придется, — кивнул Гавашели. — Очень трудно. Особенно потому, что до тебя в этом классе преподавала Мариам Хундадзе. Но ничего, поможем.
— Я слышала, что она вышла на пенсию. Хотела повидаться с ней, да, говорят, на даче она еще.
— Постарела наша Мариам… Думаем в этом году справить ей юбилей, проводить достойно. Между прочим, — Гавашели усмехнулся и хитро сощурил глаз, — мне тоже предложили выйти на пенсию. Конечно, вежливо, культурно, почтительно, но нет! Как сказал Тарас Бульба: «Есть еще порох…»
В эту минуту директор был тем Давидом Гавашели, который преподавал Тине в старших классах русскую литературу. Была у него привычка: назвать какого-нибудь литературного героя, вспомнить начало его крылатой фразы, а уж тот из учеников, кого он назовет, должен был закончить эту фразу.
Тина, как в былые времена, живо вскочила, словно бойкая ученица, и сказала:
— «Есть еще порох в пороховницах!» — так говорил Тарас Бульба.
Оба рассмеялись.
— Вот именно, — заметил Гавашели. — За это-то я и ставил тебе пятерки.
Зазвонил телефон.
Гавашели снял трубку.
— Да, да… Здравствуйте. Очень приятно…
Он внимательно, хоть и без особого удовольствия слушал кого-то. Тина заметила, что морщин на его лице стало заметно больше.
Мембрана в телефонной трубке перестала дрожать.
Тогда заговорил Гавашели:
— Это все мне понятно, но принять учеников больше установленной нормы мы никак не можем. Пусть разделят между другими школами! Я очень рад, что родители предпочитают нашу, но другого пути не вижу. — Опять задрожала мембрана в трубке, и Гавашели поморщился. — Если это приказ, делать нечего.
Гавашели недовольно положил трубку и пожаловался Тине:
— Помнишь на Приморской улице неполную среднюю школу? Так вот ее временно закрывают, решили достроить этаж и переделать под интернат. А учеников распределили по другим школам в зависимости от районов. Мы тоже приняли довольно большую группу, но продолжают звонить, просить: «У вас традиции, вы лучшие в городе…» И всякое такое. Ну можно ли всех принять, скажи на милость?
Хоть Гавашели и ворчал, но было заметно, что в душе он рад доброму имени своей школы.
Дверь кабинета открылась, заглянули маляры.
— Иду, иду! — крикнул им директор и поднялся.
Тина тоже встала.
Гавашели подал ей руку.
— Сейчас в школе никого, кроме меня и завхоза. — Он задумался, припоминая что-то, потер рукою лоб. — Да, встретимся двадцать пятого, в двенадцать часов на педсовете. Тогда поговорим поподробнее…
Так закончилась первая встреча с Давидом Гавашели.
И вот наступило двадцать пятое августа.
Сегодня на двенадцать часов назначен педсовет. И Тина немного волнуется.
Ее взгляд опять задержался на фотокарточке, висящей у окна, и вдруг захотелось сравнить, увидеть, насколько она изменилась за прошедшие пять лет.
Тина отбросила одеяло, вскочила, подбежала к окну и сняла со стены фотографию.
Потом подошла к зеркалу, но в комнате царил полумрак. Пришлось отдернуть штору.
Комната наполнилась светом. Тина подошла к зеркалу.
Пожалуй, больше всего изменила ее короткая стрижка. Долго не могла она расстаться с косами, но в конце концов мода взяла свое. К тому же невысокая ростом и тоненькая, с косами она казалась девочкой.