Одеваясь к институтскому выпускному вечеру, она вдруг ужаснулась: «С завтрашнего дня я учительница. Как же я войду в класс в таком виде?» По пути в институт зашла в парикмахерскую и оставила свои косы в руках у болтливого парикмахера с золотым зубом. «Даю гарантию, что эти косы вы увидите на сцене, и не где-нибудь, а в ансамбле Сухишвили!» — сверкнул парикмахер напоследок своим зубом.
А вот снимок, сделанный в тот же день на верхнем плато фуникулера. Фотограф еле унял их, завтрашних педагогов. Тина внимательно рассматривает улыбающиеся лица. Улыбаются все, даже гроза студентов — преподаватель политэкономии.
Вот староста группы — Гиви Тамлиани. В тот вечер они выбрали его тамадой. Были тосты, веселье, песни, танцы… Но какая-то грусть присутствовала во всем. Под конец они сидели тихо, как на самой серьезной лекции. И даже Гиви Тамлиани не шутил и не острил. Он с трудом подыскивал нужные слова. Он говорил о расставании и нерушимой дружбе. Это был последний тост. Лекторы вспомнили свои прямые обязанности и стали наставлять их, давать советы и поучать. Самые мягкосердечные из студенток прослезились.
Потом все встали и, облокотясь о перила, смотрели на город. Ночной Тбилиси роился миллионами светлячков.
Все молчали. Но чувствовалось, что думы их были о будущем, о завтрашнем дне. Наверное, они долго простояли бы так, если бы им не сказали, что уходит последний вагон.
В вагончике фуникулера были только они, официанты и дежурный милиционер…
На третий день после прощального банкета друзья принесли ей этот снимок. В ту же ночь Тина уехала в Батуми.
Она еще раз внимательно всмотрелась в фотографию. Потом в свое отражение. Похудела.
Тина вдруг вспомнила что-то, подбежала к двери и встала, прижавшись спиной к косяку. Оказывается, она выросла на целых три пальца! Прибавить к этому туфли на высоком каблуке и сиреневое платье, которое мама специально сшила к сегодняшнему дню, — и в школу пойдет совсем другая Тина…
Из второй комнаты донесся звон посуды.
Тина очнулась, поспешно накинула халат и вышла туда.
— Ты сегодня рано… — Саломе ласково смотрела на дочь.
Тина обратила внимание на то, что мать выглядит наряднее обычного. Наверное, она волнуется не меньше дочери, а может, и спала не лучше ее.
Когда, умывшись, Тина вернулась в комнату, Саломе подала завтрак.
— Поешь как следует, дочка.
У Тины почему-то совершенно не было аппетита, но, чтобы не огорчать мать, она принялась за яичницу.
Саломе принесла несколько гроздьев винограда, тугих, в каплях росы.
— Первый урожай нашего сада…
В крошечном дворе у Геловани росло единственное инжировое дерево, а по балкону вилась виноградная лоза. Это был весь их сад. Раньше Тина и ее подруги объедали виноград задолго до созревания.
— На солнечной стороне совсем хорош!
Тина попробовала несколько ягод.
— Да, совсем сладкий, — сказала она и встала.
Посмотрела на часы. Было около десяти.
Вошла в свою комнату.
В школу идти рано, но дома не сиделось.
«Пройдусь немного по городу», — подумала она и надела сиреневое платье.
Когда она причесывалась, вошла Саломе. Оправила на ней платье. Совсем так, как делала это в детстве.
Тогда они каждое утро вместе выходили из дому и шли до публичной библиотеки. Мать работала библиотекаршей.
Сегодня Тина уходила одна.
— Пойду я, мама.
— Еще рано. Куда ты спешишь?
— Пройдусь немного…
Тина поцеловала мать и вышла из дому.
Той же дорогой… на высоких каблучках
Геловани жили в тихом тупичке, в стороне от главной улицы.
Дорожный знак, висящий в начале тупика, категорически запрещал автомобилистам сворачивать сюда. Поэтому в жаркие вечера жильцы, не опасаясь машин, усаживались перед своими домами на скамейки и табуреты и коротали длинные летние ночи за разговорами и игрой в нарды.
Родители безбоязненно выпускали в тупичок маленьких детей, но строго-настрого наказывали им не выбегать на большую улицу.
В это утро здесь было пусто и тихо.
Тина на прощание помахала матери и прикрыла за собой калитку. Во дворе напротив бабушка Като скребла большой черный котел. Она присмотрелась к Тине, даже затенила глаза от солнца, но, видимо, так и не узнала.
— Доброе утро, бабушка Като!
Като по голосу узнала дочку Саломе.
— Дай бог тебе радости, чуть не обозналась!
Выйдя из тупика, Тина сразу включилась в ритм большой улицы и какое-то время шла без всякой цели, увлекаемая потоком людей.