Динара прочла записку. Покраснела до ушей.
Залико знаками же показал: жду ответа.
Динара перевернула листок и собралась писать, но так и не успела, ибо возле нее остановилась Ольга Шавадзе.
— Ты что тут пишешь?
— Ничего… — Девочка вздрогнула и смяла листок.
— Ну-ка покажи…
Динара встала, опустив голову.
Залико понял, что Динара не сумеет дать отпор учительнице, и, не удержавшись, показал:
«Не отдавай, мол!»
Шавадзе заметила его знаки и, заинтересованная, потянулась к сжатому кулаку Динары.
У той глаза наполнились слезами, и, чтоб не расплакаться на виду у всех, она бросила записку на парту и, закрыв лицо руками, выбежала из класса.
Шавадзе взяла с парты записку, неторопливо разгладила и стала читать.
Брови ее от удивления выгнулись дугой, она многозначительно покачала головой.
Конопатый Гено с такой старательностью вытягивал шею, что вырос на целую голову, но разобрать содержание записки все-таки не смог.
— Отдайте записку! — вскочил Залико. Голос его дрожал от возмущения. Ему было все равно.
— Я отдам ее классной руководительнице. Она вернет по назначению, можешь не волноваться, — ответила Шавадзе.
Залико потянулся к учительнице в надежде выхватить записку у нее из рук, но Тамаз угадал его намерения и, чтоб избежать серьезных осложнений, удержал в последнее мгновение.
Ольга Шавадзе передала записку заведующей учебной частью. Та прочла ее и заперла в ящике стола. После уроков она пригласила Тину Геловани и, протянув ей записку, спросила:
— Вы знаете этот почерк?
— Тут есть подпись, — ответила Тина. — Залико… Видимо, ее написал Менабде.
— Читайте, читайте все, — с неприятной улыбкой продолжала Голиадзе.
Тина прочитала.
— Вам было известно об отношениях этих учеников? — спросила Елена Голиадзе.
— Я ничего особенного не замечала.
— Плохо, очень плохо!
Тина не поняла, что плохо.
— Извините меня за любопытство, кто вам дал эту записку?
— Ольга Шавадзе. Что будем делать?
— Если вас интересует мое мнение, я скажу: предоставьте мне разобраться во всем. Думаю, что здесь надо быть очень осторожной и деликатной…
— Возможно. — Елена Голиадзе забрала у Тины записку. — Меня интересует одно: почему это случилось именно в вашем классе? Все происшествия падают на восьмой «б».
Тина выдержала ее взгляд.
— Потому что именно в возрасте учеников моего класса дети переходят из отрочества в юность, меняется многое в настроениях, пробуждается то большое чувство, которое зовется любовью и которого не избежать, какие бы меры мы ни принимали! — сказала Тина и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.
Снова Шалва Кахиани
После ужина Нино убирала посуду. Арчил читал газету. Тамаз возился с телевизором: звук изредка прорывался сквозь шипение, но мерцающий голубоватый экран был пуст.
Арчил отложил газету и закурил.
— Опять пишут о нашем заводе.
— Критикуют? — спросила Нино.
— Нет, на этот раз хвалят.
— А как ваше соцсоревнование? — спросила Нино.
— Да, в самом деле: Тамаз, у тебя заканчивается четверть.
— Еще не сегодня. Поживем — увидим, — неохотно отозвался Тамаз.
Ему не по душе было это напоминание о полушутливом договоре с отцом. Он знал, что ничего хорошего в табеле за первую четверть у него не будет.
— Газета не нужна тебе больше? — спросил Тамаз у отца.
— Бери.
Тамаз взял газету, ушел в свою комнату и прилег на диван.
Просмотрел спортивные новости на четвертой странице: динамовцы Тбилиси вышли в полуфинал кубка. А дальше? Может быть, хоть на этот раз им улыбнется счастье…
Тамаз отложил газету, взглянул на часы: почти девять. Темнеет рано… Как он перезимует эти бесконечные зимние ночи! Раньше приготовление уроков занимало почти все вечера.
Он опять взялся за газету. И… чуть не вскрикнул от изумления! Нет, это был не сон! С третьей страницы газеты на него смотрел Кахиани, тот самый Шалва Кахиани, маленький партизан, чья фотография, вырезанная из газеты, лежит у него в ящике стола. Под снимком был помещен очерк: «Шалва Кахиани на боевом и трудовом фронтах».