— Познакомьтесь: заведующая учебной частью Елена Голиадзе… А это наша новая учительница Тина Геловани.
Голиадзе, не вставая, протянула Тине руку с удивительно длинными и худыми пальцами.
Несколько дней назад она узнала о назначении в их школу новой учительницы. И это тогда, когда на место уходящей на пенсию Мариам Хундадзе она хотела устроить свою бывшую сослуживицу. В это утро Елена Голиадзе раньше других пришла в школу, собираясь поговорить с директором о волновавшем ее вопросе.
— Учебный год на носу. Нельзя рисковать. Провалим программу. Да и что в роно скажут, кому мы отдаем часы Мариам Хундадзе?
— Там скажут, уважаемая Елена Александровна, что вышедшую на пенсию заслуженную учительницу сменила ее иная ученица Тина Геловани.
— Да… Но, может быть, мы все-таки перераспределим эти часы?..
Именно в это время Тина открыла дверь.
Гавашели попытался шуткой рассеять неловкость.
— Между прочим, уважаемая Елена Александровна, наша новая учительница — моя бывшая ученица. А это немало значит.
— Еще бы, уважаемый Давид Георгиевич… — отвечала Елена Голиадзе, но улыбнуться не сумела.
Гавашели взглянул на часы.
— Все собрались?
— Да, — ответила Голиадзе, вставая. — Сейчас приглашу.
Она вышла.
Гавашели искоса взглянул на Тину, машинально листавшую какой-то журнал, и улыбнулся.
В коридоре послышался шум шагов.
Первой в кабинет вошла Софья Гелашвили. Такой же маленькой, аккуратной, со снежно-белой копной волос помнит ее Тина с первого класса. Даже мать Тины — Саломе — была ученицей Софьи Гелашвили, еще в гимназии.
Вот Платон Боцвадзе — учитель физики, сутулый, высокий, немногословный мужчина. Войдя в кабинет, он тут же сел в самом дальнем углу и развернул газету. Появилось еще несколько знакомых и незнакомых учителей.
Последней вошла в кабинет учительница географии Ольга Шавадзе.
Давид Гавашели, казалось, забыл о существовании Тины. Тине было неловко, что она словно притаилась за открытой дверцей шкафа, и она вышла вперед.
Первой ее заметила Софья Гелашвили.
— Кого я вижу! — обрадовалась старая учительница. — Тинико!..
— Тина Геловани направлена в нашу школу учительницей, — во всеуслышание объявил Гавашели.
Тина тут же попала в окружение своих бывших учителей.
Даже Платон Боцвадзе оторвался от газеты и сказал:
— Неужели прошло столько лет!
Гавашели обождал немного, потом постучал карандашом по стеклу стола и сказал:
— Начнем. Заседание педагогического совета объявляю открытым!
Началось
Педсовет проходил спокойно до тех пор, пока Давид Гавашели не сообщил о присоединении большой группы учеников из двенадцатой школы.
Сообщение это вызвало общее волнение — у двенадцатой школы была плохая репутация.
— Нам очень понятно ваше беспокойство, товарищи, — сказала, поднимаясь, Елена Голиадзе.
Тине не понравилось то, что она сказала «нам», словно выделяя себя и директора школы.
— Но в руководящих органах надеются, — продолжала Голиадзе, — что коллектив нашей школы поднимет академическую успеваемость нового контингента учеников на желаемую высоту и, как всегда, окажется в числе передовых.
— Нелегкое дело, — заметил Платон Боцвадзе и сложил газету.
— Это точно, — поддержал его кто-то.
— Вот мы и должны бороться с трудностями, — заключила Голиадзе. — Это наша первостепенная обязанность. Так учат нас партия и правительство. И я уверена, что наш коллектив преодолеет все трудности.
Потом были зачитаны графики и списки.
Тина узнала, что будет преподавать в восьмых, девятых и десятых классах грузинский язык и литературу и что в неделю у нее будет пятнадцать часов.
К школе свернул парнишка лет тринадцати-четырнадцати.
Он шел, азартно пиная ногами пустую консервную коробку, гремящую и подскакивающую на асфальте. В работе у него были обе ноги, но основная нагрузка, видимо, падала на правую — башмак на ней совсем ободрался и грозил вот-вот развалиться.
Это был невысокий крепыш в красной, выгоревшей от солнца майке, ловкий и подвижный, как ртуть.
Вот коробка после его удара застряла в ветвях лаврового дерева; пока она свалилась, мальчишка подбежал, принял ее на голову, сбросил на левую ногу и несколько раз ловко подкинул.
Вдруг мальчишка остановился: перед ним стояли ворота, похожие на футбольные. Искушение было слишком велико.
Он отсчитал одиннадцать шагов и поставил коробку для пенальти. Потом отошел назад, медленно разбежался.