Кривошеин замер. Его лицо изменилось — из-под маски обаятельного покровителя проступила холодная ярость.
— Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо.
Отошёл к секретеру, выдвинул ящик и достал бумагу с печатями.
— Знаешь, что это? Приказ об отчислении из балетной школы. Здесь нет имени, но его легко вписать. Твоё, например.
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отчисление означало конец всему — мечтам, будущему, годам изнуряющих тренировок. Она вдруг вспомнила мать, её глаза, полные надежды, когда дочь приняли в школу.
— Ты не просто вылетишь из школы, — продолжал Кривошеин, наблюдая за ней с холодным удовлетворением. — Я позабочусь, чтобы тебя исключили из комсомола за аморальное поведение. С такой характеристикой тебя никуда не возьмут. Будешь работать на фабрике или в колхозе.
Алина осознала весь ужас своего положения. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их.
— Зачем вам это? — прошептала девушка. — Я ничего вам не сделала.
— Ты красивая, талантливая, — пожал плечами мужчина. — Тебе суждено стать звездой. Но ничто не даётся даром, особенно в нашем мире. Считай это вступительным взносом.
Алина опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё леденеет. В голове крутилась одна мысль: «Что скажет мама?» Мать, которая всю жизнь жертвовала собой ради дочери, верила в её будущее, гордилась успехами…
— Я… я не могу, — выдавила она. — Пожалуйста, не надо.
Кривошеин смял приказ и бросил его в корзину для бумаг.
— Как хочешь. Завтра ты уже не будешь ученицей.
Он направился к двери, и Алина вдруг поняла, что теряет всё — не только собственное будущее, но и веру матери в неё. Соскользнула с дивана на колени.
— Подождите, — сказала сквозь слёзы. — Пожалуйста. Я… я сделаю, что вы хотите.
Мужчина медленно повернулся. На его лице появилась улыбка.
— Разденься, — приказал он. — Полностью.
Дрожащими руками Алина начала расстёгивать пуговицы на тёмно-синем платье. Простой советский фасон — отложной воротничок, узкая талия, юбка чуть ниже колен. Платье соскользнуло к её ногам. Под ним — простая хлопчатобумажная комбинация с кружевной оторочкой, выцветшая от частых стирок.
— Продолжай, — голос Кривошеина стал тихим, хищным.
Алина сняла комбинацию через голову. Теперь на ней остались только трикотажные панталоны и лифчик из грубого хлопка — стандартное бельё советской девушки, которое выдавали по карточкам в универмаге.
— Всё, — сказал он.
Лифчик расстегнулся с трудом — замочек был старый, разболтанный. Обнажённая грудь с маленькими розовыми сосками съёжилась от холода и страха. Последними Алина сняла панталоны — белые, с резинкой на поясе и на бёдрах. Она стояла перед ним обнажённая, прикрывая грудь и низ живота руками, беззащитная и униженная.
— Руки опусти, — скомандовал мужчина. — И посмотри на меня.
Алина подняла глаза. Его взгляд жадно скользил по её телу, задерживаясь на груди, животе, треугольнике тёмных волос между ног.
— Ляг на кровать, — сказал Кривошеин, указывая на дверь спальни.
Комната за дверью оказалась меньше гостиной, почти всё пространство занимала широкая кровать с тёмно-бордовым покрывалом. Алина легла, чувствуя, как холодный шёлк касается спины. Её тело напряглось, мышцы живота сжались в ожидании прикосновения.
Мужчина раздевался методично, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Его тело оказалось неожиданно дряблым для человека средних лет — обвисший живот, бледная кожа с красными пятнами. Только глаза оставались молодыми — горящими, жадными.
Он лёг рядом, и Алина почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом пота и возбуждения. Его руки скользили по её телу, ощупывая, сжимая, проникая в места, которых никто никогда не касался.
— Ты девственница, — это был не вопрос, а констатация.
Алина молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала — база балетной дисциплины научила её контролировать тело даже в моменты сильнейшей боли.
Кривошеин раздвинул её ноги коленом и навис сверху. Его тело прижалось к ней, горячее и требовательное. Попытался сблизиться, но она была скована страхом, каждая мышца напряжена.
— Расслабься, — прошипел он, проталкиваясь силой.
Боль пронзила Алину. Она закусила губу, чтобы не закричать. Мужчина двигался всё быстрее, его дыхание становилось хриплым, лицо исказилось в гримасе наслаждения.
— Вот так, девочка моя, — шептал он. — Видишь, ничего страшного. Это только начало твоей карьеры.