Этот крошечный жест человечности почему-то только усилил страх. Может быть, потому что напомнил: люди, пришедшие за ней, не машины — они видят её страх, её уязвимость, и это их не останавливает.
Алина торопливо переоделась, путаясь в рукавах и пуговицах. Балетная осанка, годами вбиваемая в тело жёсткими тренировками, сейчас изменила ей. Плечи опустились, спина ссутулилась — тело инстинктивно пыталось стать меньше, незаметнее, защититься от опасности.
Достала паспорт из ящика комода, засунула в карман платья. Последним движением схватила расчёску и провела по волосам — механический жест, бессмысленный в такой ситуации, но дающий иллюзию нормальности.
— Я готова, — сказала она, выходя в коридор.
Мужчины молча кивнули. Младший протянул ей пальто — тёмно-синее, демисезонное, с потёртыми рукавами и заплаткой на кармане, которую мать так аккуратно подшила, что она казалась деталью дизайна. Алина почувствовала, как к горлу подкатывает ком — этот простой жест заботы сейчас казался символом всего, что она могла потерять.
— Не бойся, — вдруг тихо сказал младший офицер, помогая ей надеть пальто. — Мы во всём разберёмся.
Алина взглянула ему в глаза — карие, с тёмными кругами усталости — и увидела в них что-то похожее на сочувствие. Или ей просто хотелось в это верить.
Они вышли на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком. Девушка вдруг подумала, что, возможно, больше никогда не вернётся в эту квартиру, не увидит мать, не будет танцевать. Ей стало трудно дышать.
Спуск по лестнице показался бесконечным. Ступеньки, выщербленные десятилетиями шагов, скрипели под ногами. На каждом этаже — одинаковые облупившиеся двери с номерами квартир, за каждой — жизни людей, которые сейчас спали, не подозревая о драме на их лестничной клетке.
Наконец вышли на улицу. Ноябрьское утро обожгло лицо холодом. Редкие фонари отбрасывали желтоватый свет на пустые тротуары, покрытые инеем. Деревья стояли голые, с чёрными ветвями.
У подъезда ждала машина — чёрная, редкая на дорогах «Волга» с работающим двигателем. Из выхлопной трубы вился белый пар, поднимаясь в небо. Водитель, силуэт которого едва виднелся за стеклом, не повернул головы, когда они подошли.
Высокий офицер открыл заднюю дверь и жестом пригласил Алину садиться. Она остановилась на мгновение, обводя взглядом пустую улицу. Может быть, где-то там, в темноте, была её мать? Может быть, она видела, как её дочь уводят среди ночи? Но улица оставалась пустынной и равнодушной.
Алина села на заднее сиденье. Младший офицер устроился рядом с ней, высокий — впереди, рядом с водителем. Дверь захлопнулась с тем особенным звуком, который бывает только у правительственных машин — глухим, тяжёлым, окончательным. Запах внутри — кожаных сидений, одеколона и табака — напомнил ей машину Кривошеина, и она невольно вздрогнула.
Водитель тронулся с места, не дожидаясь команды. Машина плавно покатилась по Москве. Окна были чуть затемнены, и город за ними казался размытым, нереальным — редкие огни вспыхивали и гасли, силуэты зданий проплывали, как декорации в театре теней.
Алина сидела прямо, не касаясь спинки сиденья, как на экзамене по балету. Её сложенные на коленях руки всё ещё дрожали, и она сжала кулаки, пытаясь скрыть эту дрожь. Балетное тело, привыкшее к дисциплине, сейчас выдавало её с головой — напряжённые плечи, скованность движений, неестественно прямая спина.
Офицеры молчали. Только иногда высокий что-то тихо говорил водителю, указывая направление. Алина поняла, что они едут не прямо на Лубянку, а окружным путём — то ли проверяя, нет ли слежки, то ли давая ей время осознать ситуацию и испугаться ещё сильнее.
Где-то в районе Маросейки она наконец решилась спросить:
— Моя мать… с ней всё в порядке?
Офицеры переглянулись, но не ответили. Этот безмолвный обмен взглядами сказал Алине больше, чем любые слова. Что-то случилось. Что-то, о чём ей не собирались говорить.
Страх, который до сих пор был абстрактным, вдруг стал конкретным и осязаемым. Мать. Её жалоба. Кривошеин. Александров. Всё это сложилось в одну чудовищную картину. Она вспомнила истории, которые шёпотом рассказывали в училище — о людях, исчезнувших без следа, о тех, кто осмелился пойти против системы и был раздавлен ею.
Машина свернула на Лубянскую площадь. Здание КГБ, жёлтое и массивное, возвышалось над окружающими домами, светясь несколькими окнами даже в такой поздний час. У Алины перехватило дыхание. Она знала это здание, как знал его каждый москвич — издалека, не приближаясь, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Теперь она была здесь, и путь назад, казалось, был отрезан навсегда.