— Хрущёв не остановится, — сказала Ирина, аккуратно касаясь ногтем края чашки. — Он собирает материалы.
— И получит их, — спокойно ответила Клавдия. — Вопрос только в том, кто и как ими воспользуется.
Она раскрыла книгу. Это были не заклинания и не символы — даты, имена, пометки, линии связей.
— Валентиновка, — произнесла она. — Девушки. Не все, но те, кто имеет значение.
Марина сжала блокнот.
— Мила уже мертва, — сказала она. — Алина под ударом.
— Значит, начали зачистку, — ответила Клавдия. — Значит, времени меньше.
Она перевела взгляд на всех по очереди.
— Ольга.
Имя прозвучало тяжело.
— Она отмечена, — сказала Клавдия. — И уже внутри.
— Она понимает? — спросила Елизавета.
— Нет, — ответила Клавдия. — И не должна. Инструмент не должен осознавать своей роли. Она думает, что выбирает. На самом деле её ведут.
— Маленков? — спросила Анна.
— Он уверен, что использует её, — Клавдия позволила себе едва заметную улыбку. — Это делает его удобным.
Она закрыла книгу.
— Мы продолжаем, — сказала она. — Документами. Слухами. Случаями. Несчастными случаями. До пленума осталось немного.
Она поднялась.
— Клан действует.
Свечи дрогнули, будто откликнувшись на слова. За стенами дома ветер усиливался, стирая следы на дорожках. В маленьком доме в Мамонтовке решение было принято — без клятв, без истерик, без сомнений.
Как и всегда.
Глава 4
Мила Файман выскользнула из чёрной «Победы» на заснеженный тротуар Большой Бронной, придерживая полы пальто. Январская стужа ударила в лицо, заставив поморщиться и глубже вжать голову в меховой воротник. Каблуки с характерным скрипом впечатались в наст — звук разнёсся по пустынной улице с пугающей отчётливостью. Мила оглянулась на удаляющуюся машину, в которой остались Ольга и Алина, и почувствовала странное, почти болезненное одиночество.
Редкие фонари отбрасывали желтоватые пятна на сугробы. Ветер гонял по мостовой обрывок газеты. Город ещё спал, лишь где-то вдалеке громыхал первый трамвай. Мила поправила сумочку и двинулась к подъезду. Каждый шаг давался с трудом — от усталости, от холода, от тяжести в душе, ставшей за последние месяцы постоянным спутником.
Пять часов утра — неподходящее время для возвращения домой приличной советской студентке. Но Миле было уже всё равно. Соседей по коммуналке она не боялась — те давно привыкли к странному расписанию и списывали ночные отлучки на романтические похождения с женихом. Если бы только знали…
В нескольких метрах от подъезда Мила остановилась. В тени у входа что-то двигалось. Мужская фигура отделилась от стены и шагнула в тусклый круг света. Расстёгнутое нараспашку пальто, под ним — форменный китель. И знакомое до боли лицо — осунувшееся, с запавшими глазами, с жёсткой складкой у губ.
Виталий. Человек, с которым она собиралась связать жизнь, с которым уже подала заявление в ЗАГС на апрель. Погоны с голубым кантом госбезопасности сейчас казались чужими и угрожающими.
Мила застыла, чувствуя, как холод расползается под кожей, проникая глубже январской стужи.
— Здравствуй, Виталь, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Что ты тут делаешь в такую рань?
Он смотрел молча. В полумраке глаза казались чёрными, безжизненными.
— Я всё знаю, — слова упали между ними, тяжёлые, как камни.
Мила сглотнула. Время словно остановилось. Проезжающий вдалеке грузовик, скрип снега под чьими-то сапогами на другой стороне улицы, карканье вороны на голой ветке — все эти звуки вдруг стали оглушительно громкими.
— О чём ты? — спросила она, делая шаг назад.
Лицо Виталия исказилось. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние одним стремительным движением. Рука взметнулась, и Мила не успела даже зажмуриться.
Удар был коротким, резким. Ладонь встретилась с щекой, звук пощёчины разнёсся по пустынному двору, отражаясь от стен. Голова мотнулась в сторону, волосы разметались по плечам.
Она не вскрикнула. Не попыталась уклониться. Просто стояла, чувствуя, как горит левая щека, как из глаз текут слёзы — не от боли, а от унижения и страха.
— Шлюха, — прошипел Виталий, и это слово ударило больнее пощёчины. — Советская студентка, комсомолка, отличница. А на деле — игрушка в руках тех, кто вершит судьбы страны.
Мила молчала, глядя ему в глаза. Что тут скажешь? Что это не по своей воле? Что выбора не было?