— Зачем? — прошептала Мила.
— Ещё одна страховка, — пояснил Кривошеин. — Чтобы ты понимала, что будет, если вздумаешь жаловаться. Тебя отчислят по собственному признанию. Кто поверит, что письмо заставили написать? Особенно с твоей репутацией дочери врагов народа.
Удар был точным — прямо в самое уязвимое место. Мила взяла ручку и начала писать, едва различая строчки сквозь слёзы. Она знала, что обрекает себя на кабалу, но выхода не было.
Когда закончила, Кривошеин забрал лист, бегло просмотрел и удовлетворённо кивнул.
— Вот и славно, — сказал он, складывая бумагу и убирая в конверт с фотографиями.
Он извлёк из ящика стола ещё одну папку. Движения плавные, почти ленивые — человека, который знал, что добыча никуда не денется. Раскрыл папку и развернул к Миле: «Согласие на вступление в литературное общество "Гетера"». Под заголовком — пустая строка для подписи. Рядом он положил тонкую тетрадь в чёрной обложке — её личный дневник, который она считала надёжно спрятанным под половицей. На обложке красными чернилами размашисто: «Антисоветские материалы».
Мила почувствовала, как внутри всё обрывается. Тетрадь — единственное убежище, куда записывала всё, что не могла сказать вслух. Настоящие мысли о советской системе, о запрещённой литературе, о том, что случилось с родителями. И теперь эта тетрадь лежала перед ней, осквернённая красной надписью — клеймом, способным уничтожить её жизнь.
— Откуда… — горло перехватило.
— У меня есть ключи от многих дверей, Милочка, — улыбнулся Кривошеин. — И люди, готовые эти двери открыть. Ничего личного — просто мера предосторожности.
Он перелистнул несколько страниц дневника, останавливаясь на подчёркнутых красным строчках.
— «Система пожирает своих детей, одних — в прямом смысле, отправляя в лагеря, других — превращая в бездумных исполнителей, лишённых совести», — процитировал он с деланным восхищением. — Неплохо сказано. Есть литературный дар. Но для компетентных органов такие мысли выглядят иначе. Статья пятьдесят восемь, пункт десять. От пяти до десяти лет. А учитывая твою наследственность — могут дать и больше.
Мила смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ловушка оказалась глубже и страшнее, чем она могла представить. Он не просто воспользовался её телом — он нашёл способ завладеть её душой, её будущим.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Это личное… Я никогда… Я никому не говорила…
— И не скажешь, — кивнул Кривошеин. — Потому что теперь мы связаны. Неразрывно.
Он пододвинул документ и ручку.
— Подпиши. Формальность, но необходимая.
Мила смотрела на бумагу. В документе говорилось о добровольном вступлении в «культурное сообщество», о согласии участвовать в «художественных постановках», об обязательстве хранить в тайне «творческие методы и участников собраний». Всё обставлено невинными литературными терминами, но она уже понимала, что за ними скрывается.
— Если я не подпишу?
— Тогда придётся передать тетрадь куда следует, — пожал плечами Кривошеин. — И подписывать тебе придётся совсем другие бумаги. На Лубянке.
Мила взяла ручку дрожащими пальцами. Она уже не плакала — слёзы высохли, оставив пустоту. Перед глазами встало лицо бабушки: «Нагибайся, когда ветер дует. Иначе сломает». Расписалась быстрым, нервным росчерком.
— Вот и умница, — Кривошеин забрал документ, убрал в папку вместе с дневником. Затем взял её за подбородок, заставляя поднять голову. — Не нужно так переживать. Тебе даже понравится. Со временем. Видела бы ты лица девочек, когда их знакомят с Фадеевым или с кем-то из министров. Поверь, они не выглядят несчастными.
Пальцы скользнули по щеке, стирая след от слезы.
— А теперь пойдём в спальню. Нам нужно закрепить договор.
— Нет, пожалуйста, — Мила отшатнулась. — Я уже всё подписала. Отпустите меня домой.
Но Кривошеин уже поднялся и взял её за локоть.
— Не глупи, девочка. Наша ночь только начинается, — голос стал жёстче. — И, если хочешь, чтобы твоя тетрадочка не попала в неправильные руки, будь умницей.
Он потащил её в спальню. Мила шла, спотыкаясь. В голове билась одна мысль — это происходит не с ней, это происходит с кем-то другим.
Комната была той же — полумрак, огромная кровать, смятые простыни, запах одеколона и пота. Кривошеин толкнул её на кровать и начал расстёгивать халат.
— На этот раз будет лучше, — пообещал он, нависая над ней. — Теперь тебе не нужны фармакологические помощники. Ты ведь уже знаешь, что к чему?