Хрущёв хмыкнул, вспоминая крестьянское детство, голод в украинской деревне, бараки шахтёрского посёлка. Элита… Как быстро люди привыкают считать себя особенными, лучше других. И как легко этим пользоваться.
— Когда девушки достаточно заинтересованы, — продолжал Серов, — Кривошеин приглашает их на «закрытые чтения» или «творческие вечера». Обычно у себя дома, в квартире на Поварской. Угощает французским шампанским с особыми добавками. Не смертельно, просто снижает контроль, вызывает эйфорию. К утру память становится фрагментарной, многие даже не помнят, что с ними происходило.
Лимузин проезжал мимо Манежной площади. В окно Хрущёв видел занесённые снегом газоны, голые деревья, украшенные инеем, редких прохожих, спешащих укрыться от холода.
— И в таком состоянии он их… — Хрущёв сделал неопределённый жест рукой.
— Да, — лаконично ответил Серов. — После этого делаются фотографии. Компрометирующие. Девушкам объясняют, что теперь у них нет выбора — либо сотрудничество, либо публичный позор, исключение из институтов, возвращение в провинцию.
— А они соглашаются, — это не было вопросом.
— Всегда, — кивнул Серов. — Некоторые сопротивляются поначалу, грозятся пойти в милицию, в партком. Но быстро понимают бессмысленность. Кто поверит вчерашней школьнице, обвиняющей заслуженного деятеля культуры? Особенно если есть фотографии, где она… в недвусмысленных позах.
Хрущёв задумчиво постукивал пальцами по папке. В советском обществе, где моральный облик считался важнейшим показателем благонадёжности, такие снимки были не просто компроматом — они были приговором. Особенно для молодых девушек, чьё будущее полностью зависело от репутации.
— Сколько их у него?
— В активной фазе — около двадцати. Постоянно меняются. Некоторых он пристраивает в театры, в редакции, когда они становятся… неинтересными. Некоторых передаёт своим покровителям в качестве личных секретарш или помощниц.
— Как давно это продолжается?
Серов ненадолго задумался.
— В таком масштабе — с сорок восьмого года. Но сам механизм Кривошеин отрабатывал ещё до войны, в узких кругах. После войны, когда он получил доступ к трофейным материалам о борделях для высшего командования вермахта, систему усовершенствовал. Официальное прикрытие — литературный салон «Гетера» — организовал в сорок седьмом.
— «Гетера»? — Хрущёв усмехнулся. — Фантазёр. Вообразил себя хозяином античного борделя.
— Это даёт ему ощущение культурной миссии, — в голосе Серова мелькнуло едва уловимое презрение. — Он действительно считает, что возрождает традицию античных салонов, где образованные куртизанки были музами и собеседницами великих мужей.
Лимузин плавно повернул на улицу Горького, огибая заснеженный сквер. За окном проплыли витрины магазинов с праздничными украшениями, оставшимися с Нового года.
— И это у него хорошо получается, — продолжил Серов. — Талантливый организатор. Умеет найти подход к каждому клиенту, угадать его… предпочтения.
— Клиенту? — Хрущёв поднял бровь. — Так это ещё и коммерческое предприятие?
— В определённом смысле, — Серов был по-прежнему невозмутим. — Не прямые деньги, конечно. Скорее, услуга за услугу. Кривошеин предоставляет девушек — получает протекцию, должности в редколлегиях, публикации своих пьес, постановки в театрах. Система замкнутая, саморегулирующаяся.
Хрущёв некоторое время молчал, глядя в окно. Там, за стеклом, продолжалась обычная московская жизнь — люди спешили по своим делам, автобусы и троллейбусы ползли по заснеженным улицам, дворники, постовые — все как обычно. А здесь, внутри чёрного лимузина, решались судьбы людей, о которых прохожие читали в газетах и видели на трибунах.
— Но есть один аспект этой истории, о котором вы, вероятно, догадываетесь, — внезапно произнёс Серов, и что-то в его голосе заставило Хрущёва насторожиться. — Вся эта организация Кривошеина в Валентиновке на самом деле действует под нашим контролем.
Хрущёв медленно повернулся к председателю КГБ. Маленькие глаза чуть сузились, но лицо оставалось непроницаемым.
— Продолжайте, Иван Александрович.
— Операция ведётся с сорок девятого года, — голос Серова звучал ровно. — Изначально как приманка для иностранных дипломатов. Мы знали об увлечениях Кривошеина, но вместо того, чтобы пресечь, решили использовать. Под видом «литературных салонов» создали контролируемую среду, где западные дипломаты и журналисты могли… расслабиться и сказать больше, чем следовало.
Хрущёв кивнул. Это было логично. Старый метод, известный со времён царской охранки — мёд и кнут, женщины и шантаж.