Хрущёв слушал, не перебивая. За окном метель усиливалась, превращая Москву в белое марево.
— Сначала это действительно была обычная ловушка для иностранцев, — продолжал Ордин, стряхивая с рукавов растаявшие снежинки. — Но постепенно Маленков переориентировал её. Когда выяснилось, что многие чиновники и партработники охотно посещают «литературные салоны» Кривошеина, Георгий Максимилианович увидел в этом возможность. Возможность создать сеть людей, обязанных ему лично. Должников, если хотите.
— Должников? — Хрущёв поднял брови.
— Именно. Человек, который однажды побывал в Валентиновке, оказывался в зависимом положении. Фотографии, записи разговоров — всё это хранилось в особом архиве. Но вместо того, чтобы использовать материалы для шантажа, Маленков действовал тоньше. Он предлагал защиту. Гарантировал, что компромат никогда не будет использован против них. В обмен на лояльность, разумеется.
Хрущёв задумчиво побарабанил пальцами по колену. Схема была элегантной в своей простоте. Не прямое давление, а создание иллюзии благодеяния. Люди охотнее идут на сотрудничество, когда считают вербовщика благодетелем.
— Любопытно, — протянул Хрущёв. — И как же вы оказались посвящённым в эти детали, товарищ Ордин?
Тот чуть наклонил голову, и тени от падающего света причудливо легли на лицо, делая черты резче, острее.
— Мои люди обеспечивали техническую сторону операции, — ответил он после короткой паузы, и что-то древнее мелькнуло в глубине его зрачков. — Записывающая аппаратура, фотооборудование, специальные… составы для напитков. Всё это требует определённой квалификации.
— И теперь вы решили сменить покровителя? — прямо спросил Хрущёв.
Впервые за весь разговор Ордин улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, нечеловеческое. Губы раздвинулись, обнажая неестественно ровные белые зубы, а глаза оставались холодными.
— Мы с соратниками решили поставить на победителя, Никита Сергеевич. Нас интересует долгосрочное сотрудничество.
— Кого вы имеете в виду под «мы»? — Хрущёв подался вперёд, сощурив глаза, пальцы непроизвольно сжались в кулак.
Ордин открыл рот, но на мгновение замешкался. Что-то промелькнуло в его лице — сомнение? страх? — прежде чем он снова надел маску уверенности. Провёл пальцем по краю воротника, стряхивая невидимую пылинку.
— Назовём нас хранителями традиций государственной безопасности, — голос стал тише. — Мы существовали при царях, при комиссарах… и будем существовать дальше.
Лимузин стоял неподвижно, окутанный снежной пеленой. Где-то вдалеке слышался вой сирены — то ли «скорая», то ли милицейская машина пробивалась сквозь метель. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением печки.
Хрущёв отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает заснеженные здания. На самом деле он пытался переварить полученную информацию. Если Ордин говорил правду, то операция «Гетера» оказывалась гораздо опаснее, чем можно было предположить. Это был не просто бордель для развлечения партийной элиты, а целая система вербовки и контроля. Маленков, получается, создавал параллельную структуру власти, основанную не на официальной иерархии, а на личной преданности.
— И что с Серовым? — спросил Хрущёв, по-прежнему глядя в окно. — Он знает об истинных целях Маленкова?
— Серов знает ровно столько, сколько ему позволено знать, — ответил Ордин. — Он считает, что курирует стандартную операцию по сбору компромата. Не более того.
— А Кривошеин?
— Типичный исполнитель. Думает, что выполняет задание органов и одновременно обеспечивает себе безбедное существование. Хотя в последнее время он стал проявлять излишнюю самостоятельность.
Ордин говорил обо всех этих людях с едва заметным презрением. Эта манера неприятно кольнула Хрущёва — так говорили люди, считавшие себя выше других. Обычно это были выходцы из дворян, из тех, кто считал революцию досадным недоразумением. Но Ордин не походил на бывшего аристократа. В нём было что-то другое, какая-то иная, не классовая уверенность в собственном превосходстве.
— Что вам нужно, чтобы нейтрализовать эту операцию? — спросил Хрущёв, поворачиваясь к собеседнику.