Он быстро вышел из спальни, накинул пальто и спешно, чтобы не слышать упреков жены, захлопнул дверь. Нервы его напряжены до предела, говорить с женою о неприятностях он не хотел. Зачем тревожить близких? Помочь все равно не сможет, так к чему нарушать спокойствие в доме?
Приехав на завод, Сохраб вконец расстроился. Все работы остановились, нигде ни души. Его встретил бригадир монтажников.
— Товарищ Клыджев, где рабочие? — спросил Гюнашли растерянно оглядываясь.
— Не пришли, — Клыджев смущенно опустил глаза.
Гюнашли почувствовал, как внутри у него все натянулось, словно тетива. Не помня себя он крикнул (первый раз в жизни позволил повысить голос на рабочего человека):
— Почему? Кто разрешил?
— Таково распоряжение свыше…
Гюнашли непонимающе уставился на бригадира: «Да что же это происходит? — мысленно спрашивал он. — С одной стороны, ультиматум: сдать завод в недельный срок, с другой — дикие, ничем не обоснованные решения…»
Если бы это сказал не Клыджев, а другой человек, Сохраб не поверил бы. Но Клыджева, простого, благородного, делового человека, он знал давным-давно. Ему всегда поручали самые ответственные участки работы. Он солгать не мог. И на строительство завода его назначили не случайно новому предприятию придавалось большое значение. И верно, Клыджев в самые короткие сроки зарекомендовал себя как отличный работник. На его участке все шло прекрасно, да иначе и быть не могло. Он вкладывал в работу всю свою душу.
Клыджев прекрасно понимал, что означает недоумевающий взгляд Гюнашли.
— Что говорить, — помолчав, начал он, — положение напряженное. Завод в эксплуатацию не сдан, продукции не дает, — значит, переведен на баланс. Средства не отпускают: дело, мол, безнадежное. Рабочим срезали зарплату. Тут перед вами приезжал главный инженер и так распорядился. Ну, рабочие и разошлись по домам.
Наверное, подсудимый в ожидании приговора суда чувствует себя лучше, чем Сохраб Гюнашли, выслушав объяснения Клыджева. Итак, строительство завода приостановлено, то есть все предрешено. Недельный срок — пустая уловка.
Незаслуженно оскорбленный, больной, пренебрегший предупреждениями жены, приехал он на завод. Приехал не потому, что испугался угроз, а по велению совести. Здесь надеялся забыть все обиды и несправедливости. Только работой, честной, самоотверженной, может он доказать свою преданность делу, а значит, и свою правоту. Оказалось, что у него отняли эту возможность.
Клыджев сочувственно смотрел на него, лихорадочно подыскивая слова утешения и поддержки.
— Неправильное это решение, — наконец сказал он. — Нельзя так поступать… — Насупив брови, он долго молчал, потом поднял голову и спросил: — Прошу вас, скажите: это правда, что труды наши напрасны?
Что мог ответить ему Сохраб? Он горько и глубоко вздохнул.
— Братец Шахмалы, да ты же больше меня верил в наш успех!
— Да, верил, — спокойно ответил Клыджев. — Если хотите знать, и сейчас верю. Но иногда случается, что человек, как говорится, попадает между молотом и наковальней…
Опустив глаза, Сохраб молча смотрел вниз, в землю. Лицо Клыджева посветлело, густые брови разошлись.
— Все ясно! — бодро проговорил он. — Теперь мне все ясно! Так вы не отказываетесь от своего изобретения? Вот это мне и нужно! Я должен был в этом убедиться… — Клыджев весело улыбнулся. — Скажу тебе честно, переходя на «ты», дружески заговорил он, — еще до твоего прихода я думал, как найти выход из создавшегося положения… Может, рискнем и продолжим работы, а? Сами, без разрешения начальства, понимаешь?
— Каким образом? — приглушенным голосом спросил Гюнашли.
— Поговорим с рабочими, растолкуем…
— Поверят?
— Поверят. Если рабочий человек знает, что работа его не пропадет даром, он горы перевернет.
— И будут работать без зарплаты?
Клыджев не дал ему договорить:
— А кто сказал — работать без зарплаты? Сдадим завод в эксплуатацию, и все получат свои денежки, копейка в копейку.
Гюнашли слушал его внимательно, но немного растерянно. А Клыджев продолжал уверенней и веселей:
— Не огорчайся! Все будет в порядке. Я из дома в дом буду ходить. Сам с рабочими поговорю, ничего не скрою, и не сомневаюсь — помогут! Разве рабочему человеку по душе бросать свою работу, не доведя ее до конца? Это оскорбление рабочей чести!
— Нас не обвинят в самоуправстве?
— И об этом я думал. Поручите все мне. С вышестоящими инстанциями в споры не вступайте. Ответственность беру на себя. Рабочая логика на бюрократов действует куда убедительнее, чем рассуждения самого уважаемого ученого. Соберемся и всей бригадой пойдем к кому следует.