Худой с трудом поднял отяжелевшие веки, вяло взглянул на нового пассажира, и тут же голова его резко опустилась, он клюнул носом. Толстяк грузно повернулся навстречу входившему. Рука, подпиравшая тучный подбородок, лениво опустилась, он медленно повел плечами, разминая затекшее тело, и с холодным пренебрежением взглянул на Вугара. Потом потянулся и, раскинув руки, зевнул. Еле шевеля лоснящимися губами, спросил:
— Ты к нам?
— Да.
Толстяк забеспокоился, заерзал на месте.
— Какая у тебя полка, верхняя или нижняя?
— Кажется, нижняя… — Вугар только сейчас удосужился взглянуть на посадочный талон (билет остался у проводника). — Двадцать девятое.
Толстяк побагровел. Он так же грузно повернулся к стенке, на которой четко был обозначен номер места, и голос его сам собою стал мягче:
— Вот неприятность, оказывается, я твое место занял…
— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — совершенно искренне воскликнул Вугар. — Ужинайте спокойно, я могу и подождать!
Толстяк успокоился и, поджав под себя одну ногу, уселся поудобнее.
— И правда, не беда! — заискивающе-сладко заговорил он, словно на его язык насыпали сахару. — Мы, слава аллаху, свои люди, как-нибудь договоримся. Прошу, присаживайся, закуси! — и он указал на стол.
— Спасибо, я сыт! — скромно ответил Вугар, усаживаясь в углу, возле самой двери.
— Да брось ты, ей-богу! — щеголял своей щедростью толстяк. — Как это сыт? Мы, по-твоему, из голодных краев, что ли? Будь человеком и садись поближе. Не забудь, что у путешественников есть свои законы!.. Ну, что ты забился в угол?
— Не надо, не настаивайте… — сопротивлялся Вугар.
— А я говорю, садись поближе! К чему кривлянья? Тебя сам аллах с неба в корзине спустил! Этот друг никуда не годится, — он кивнул на дремавшего спутника. — Уже после второго стакана начал хныкать, а сейчас вон как развезло, слюны подобрать не может.
Худой и в самом деле выглядел незавидно: голову уронил на руку, из полуоткрытого рта тянулась длинная слюна. Толстяк окинул его злобным взглядом и продолжал:
— Культурный человек, видите ли, называется! Не можешь есть и пить по-человечески, ложись и не порть другим аппетит!
— Пжалуста… — заикаясь, покорно пролепетал тощий и, как неряшливый ребенок, отер рукавом рот. С трудом отодвинувшись от столика, он как был, в одежде, повалился на свое место. Через секунду громкий храп заполнил купе.
Толстяк сердито покачал головой.
— Видал? — громко жаловался он. — Мешок! Разве с таким можно в путь отправляться? Выпивка — дело непростое. Рядом должен быть понимающий человек. Вот тогда, сидя друг перед другом, можно назло судьбе осушать рюмку за рюмкой, до тех пор, пока мир не предстанет в розовом свете, а сам не обернешься львом и поймешь, что стал храбрее легендарного Кероглу и сильнее Рустама Зала! — Толстяк величественно протянул Вугару стакан. — Ну, для начала! Залпом, чтоб рука не дрогнула и веко не моргнуло. А потом поговорим.
— Благодарю вас не очень-то я умею…
— Еще как сумеешь! — толстяк настойчиво тянул стакан к самым губам Вугара. — Да не кривляйся ты! Не бойся, не умрешь! Я в твоем возрасте бутылку разом осушал. Ну, быстро! Или и ты решил мне настроение портить?
Вугар поднялся и пересел на противоположную скамейку, примостившись в ногах тощего, который, весь съежившись, мирно спал.
— Правду говорю, — мягко сказал он. — Пить я не умею. А вы продолжайте, не обращайте на меня внимания.
Толстяк вконец разозлился и, не скрывая своего презрения, насмешливо поглядел на Вугара.
— Ты, верно, студент?
— Угадали, что-то в этом роде, разница невелика.
— Ясно! К науке, значит, отношение имеешь? — Рот его искривился, лицо словно свело судорогой. — Я сразу понял это по твоему поведению. И даже по выражению лица. Честно признаться, мне таких, как ты, ученых, до смерти жалко. День и ночь трудитесь, здоровье надрываете. А что толку? У нас в семье тоже один такой есть, кандидат каких-то наук. В институте работает. Смотрю на его жизнь — и плакать хочется.