Узнав, что Вугар успешно завершил работу над своим изобретением, Мархамат решила, что настал момент ринуться в открытый бой.
Дождавшись, пока дочь и свекор уснули, она неслышными шагами вошла в кабинет и, незаметно подкравшись, обняла Сохраба за плечи, прижалась щекой к его лицу. Взглянув на разбросанные по столу листы бумаги, исписанные неразборчивым почерком мужа, она капризно спросила:
— Опять работаешь?
— А что же я должен делать? — сердито ответил Гюнашли, — Целое лето отдыхали, разве мало?
— Работай, радость моя, пусть рука твоя не знает усталости, вкрадчиво промурлыкала Мархамат.
— В таком случае иди в спальню и не мешай мне!
Но Мархамат, пропустив мимо ушей его слова, взяла стул и, усевшись рядом с мужем, прижалась к нему. Гюнашли повернулся, смерив ее из-под очков долгим спокойным взглядом:
— Почему не спишь?
— Не спится, дорогой… Я так люблю смотреть, как ты работаешь, казалось бы, глаз не отрывала… — И, склонившись над бумагами, она с притворным интересом стала разглядывать формулы. — Над чем ты трудишься?
— Тебя это интересует? — насмешливо спросил Гюнашли.
— Конечно! Должна же я знать, чем занят самый дорогой на свете человек, каким новым открытием порадует меня…
Гюнашли ничего не ответил, задумчиво разглядывая лицо жены. Опять она разбередила его старые раны. В молодости он так старался пробудить в ней хоть малейший интерес к своей работе! Как часто, усталый, измученный поисками и неудачами, шел домой, мечтая рассказать жене о трудностях и сомнениях, найти поддержку, посоветоваться. Но Мархамат никогда не понимала и не хотела понимать, чем живет ее муж. Научная работа — главная часть его жизни — не существовала для Мархамат. Почему же теперь она заинтересовалась? Может, возраст сказывается? Говорят, человек к старости становится отзывчивее. Гюнашли внимательно смотрел на жену, пытаясь найти в ее глазах искорку сочувствия и интереса. Нет, глаза были пусты и равнодушны. «Ей что-то нужно от меня», — с тоской подумал он, тяжело вздохнув.
— Ты хочешь что-то сказать мне, Мархи? Говори…
Мархамат оживилась и повеселела.
— Раз ты так добр, отложи на десять минут перо.
Гюнашли нехотя исполнил ее просьбу и, скрестив руки на груди, грустно и выжидающе поглядел не нее. Придвинувшись еще теснее, Мархамат торопливо заговорила:
— Прости меня, Соху, что отнимаю у тебя время…
— Говори же, я слушаю!
— Хочу посоветоваться…
— Прошу!
— Все об Алагёз… Помнишь ли ты, что через три дня ей исполнится двадцать лет?
— Конечно, помню!
— Мне хочется отпраздновать этот день.
— А разве мы каждый год не празднуем? — удивился Сохраб.
— Да, да, конечно! Но в этом году круглая дата. Двадцать лет — дело не шуточное. Пусть все будет торжественно, пышно. Много гостей…
— Пожалуйста, я не возражаю.
Обычно Мархамат, добившись от мужа согласия на свою просьбу, целовала его, обнимала и, сияющая, счастливая, тут же удалялась в спальню. Но на этот раз Мархамат не думала уходить, точно прилипла к стулу. Брови сошлись на переносице, собравшись в черный мохнатый узел. Гюнашли понял: первая просьба была лишь присказкой. Да она никогда бы и не стала советоваться по столь пустяковому делу. «Какой червь точит ее мозг?» — подумал Гюнашли, терпеливо пережидая паузу, и уже не сомневался, что за многозначительной паузой кроется какая-то каверза.
— Сохраб, родной, у меня к тебе важное дело. Очень важное! Ты должен дать слово, что не будешь волноваться…
— Какое еще дело, Мархи, разве разговор не окончен? — сердито спросил Сохраб, давая понять, что у него нет никакого желания продолжать беседу.
— Нетерпеливый! Рта не даешь раскрыть, — грустно усмехнулась Мархамат.
— При чем тут терпение! — вспылил Гюнашли. — Тянешь резину, а я занят!