Вот Ваське-формалисту один раз докладывают, мол, в городе видели машину от глухонемых, другой раз — тебе, мол, Жора-глухарик кланяться велел, — и задумал он это безобразие прекратить. По тому большаку, где выходит из лесу дорога на глухонемую школу, стал он на своем мотоцикле ежедневно проезжаться не раз и не два.
Ну, все бы это ладно, узнал директор про Васькину замашку, не велел Жоре никуда выезжать, с тем бы и делу конец. А вышло то, чего никто и подумать не мог.
К этому времени жена Жоры была уже в положении. По расчету той докторши, которая работала три дня в неделю у них в глухонемой школе, было ей время к весне родить. Беспокойство у них было великое: какое уродится дите, будет слышать или нет? Врачиха их уверяет, что обязательно будет с нормальным слухом, только — это уж у докторов известный разговор, они хоть к чему приплетут, — надо очень беречься в период беременности, хорошо питаться, гулять по воздуху и, главное, чтобы никаких переживаний.
Уж как этот Жора дрожал за свою Катю, это ни сказать, ни описать невозможно. И на всем хуторе ото всех было ей внимание. То одна соседка, то другая тащат ей кто огурчиков соленых, кто яичек, кто яблочков, сбереженных в соломе, потому что каждый желал им всякого добра. А о том, чтобы чем-нибудь ее обидеть, и подумать боялись.
А уже этот план, как повезут ее в родильный дом, был разработан, как все равно на фронте боевая операция разведки. Санки были у директора с железными полозьями, да с мягким сиденьем, да с овчинным пологом — вот их и назначили на этот случай. Врачиха с ней сесть должна была рядышком, а править — сам Жора, никому он бы тут вожжи не доверил. Лошадь наметили — мерина пожилого, который посмирнее, и чуть ли уж самому ему не объяснили, чтобы осторожнее вез. Так вот они и приготовились на конец марта, когда снежок еще лежит, чтобы загодя ее туда доставить.
Но то ли врачиха неопытна была по этой части, то ли сама Катя ей расчет напутала, только еще и февраль не кончился, а однажды утречком случается беда. Только Жора позавтракал и вышел на работу, бежит соседка его догонять, говорит, сию же минуту домой, баба твоя криком кричит. Прибегает он, а Катя на стуле сидит, глазищами ворочает, губы кусает и ему не говорит, а только лицом уж одним показывает, давай, мол, скорей, давай!
Тут как все забегали туда-сюда, полная паника, план весь побоку, да и какой теперь план, когда директор — кто же мог это знать — на санках укатил к другому директору, зачем и когда обратно будет, никому не известно. Врачихи тоже нет, она в этот день в городе в поликлинике принимает. Что делать? Кто говорит, за бабкой в деревню посылать надо; кто говорит, это у нее так только от испуга, перетерпит. Одним словом, кто чего, и каждый Жоре норовит свое объяснение дать, а он смотрит как дикий, и так-то мало чего понимал, а тут и вовсе. Не стал он никого слушать, заводит свой драндулет, Катю в тулуп закутал, сажает в кабину, сам за руль и покатил.
И что же вы думаете, выезжают они из лесу, остается им метров двести каких-нибудь, тут и большак, а Васька-формалист на своем мотоцикле синем с полоской в аккурат местность прочесывает! Видит он такую картину, заезжает наперерез, мотоцикл с ходу поперек дороги разворачивает и стоит, ждет. А у того тормозов-то — нету!
Жора видит такую вещь, а ехал не то чтобы тихо, торопился все же — он с четвертой да на вторую — р-раз! Газ сбросил, а все равно видит, что до мотоцикла ему не остановить. Он тогда заднюю — р-раз!
Сцепление отпустил, машина ка-ак дернется! И встала, ну прямо сказать — в притирку к этому мотоциклу. Но когда машину-то дернуло, то Катя с сиденья-то и слети! На пол съехала и сидит. Не орет, а пошевелиться не может. Видит это Жора, здесь его дикость и взыграла. Хватает он заводную ручку — у шофера это как бы личное оружие — выходит из кабины и на Трушина, на Ваську.
Тот видит, что не постращать только он ее взял, а натурально имеет намерение стукнуть, — ну, думает, пришел твой смертный час, товарищ начальник. Однако тоже был ловкач, или, может, их в милиции чему такому учат, только не стал он отступать или, пуще того, бежать, а быстро так немому-то навстречу и метнись! Тот только ручку поднял, замахнулся, а он к нему вплотную — раз, грудь в грудь, тому с ручкой-то и ни туда и ни сюда. А Васька его за руку — цоп! Да подножку ему — р-раз! Тут они и схватились, в снегу барахтаются, кто кого — не поймешь, только суть одна, что борьба идет не на жизнь, а на смерть.
А Катя-то в кабине сидит на железном полу, а дверца открыта. Сперва ей ничего было не видать, а потом, как завозились они в снегу, да закряхтели, да заругались, тут она возьми да и заори. От этого крику — ее голос он очень хорошо отличал — у Жоры еще свирепости прибавилось, но уж ручку-то у него Васька вырвал и в снег зашвырнул.