Я прикинул смогу ли жить как все в нашей деревне, без своих «скитаний по дорогам» и понял, что не смогу. Тогда Маруся вконец осерчала и выгнала меня, вереща на всю округу, что ничего другого от сына проклятой она и не ожидала, что права была её маменька, которая говорила, что Маруся хлебнёт со мной горя, потому что от проклятых и их детей ничего хорошего ждать не приходится… И много чего ещё кричала мне вслед, к месту и не к месту вспоминая мою мать!
Я тогда тоже разозлился не на шутку и несколько лет не появлялся в нашей деревеньке. Но потом остыл, понял, что всё ещё люблю твою непутёвую бабку, да и по дочке сильно соскучился и приехал посмотреть, как они живут. А тут оказалось, что моя Маруся уже вовсе не моя, что дружно живут они с вдовцом Афоней, и никому я кроме дочери не нужен. Но приехал я не зря: сильно болела Аришка в то время, никто не знал, что с ней и как лечить, и с каждым днём становилось всё хуже. Посмотрел я на неё и узнал болезнь. Редкая болезнь её настигла, у мамы Вероны, когда мы странствовали с ней, всего-то лишь двое таких больных попалось. Она то и научила меня в своё время, что надо делать. Только у Арины всё было очень запущено, уже почти совсем сгорела девчушка.
Маруся была в таком отчаянии, что позволила мне забрать дочку в небольшой шалашик, который я на скорую руку воздвиг около леса, и там её выхаживать несколько недель. Ариша поправилась, узнала меня и попросила больше не бросать её. Вот тогда мы и договорились, что я буду приезжать так часто, как смогу и забирать к себе. Марусе пришлось согласиться, ведь без меня дочь совсем бы не выжила. На месте того шалашика я выстроил себе этот дом. В нём мы с Аришкой жили, когда я приезжал. Как видишь, пригодился он – теперь осел я здесь на старости лет. Такая вот история… Ну что, внуча, поняла теперь, что никого я не бросал? – Обиженно пробурчал дед, снова принимаясь что-то выстругивать острым ножичком.
- Поняла, деда, поняла, - закивала я с примиряющей улыбкой. – Вот потому и спросила об этом, потому как успела хорошо тебя узнать и никак не могла поверить, что ты мог с бабушкой и мамой так поступить.
Пахром примирительно хмыкнул и взглядом указал мне на жернова Ефросиньи:
- Я вижу, Фроська всё-таки всучила тебе свою рухлядь – тебе и чинить.
- Ну да, займусь сейчас. Трещину на каменном кругляше я быстро уберу, ось тоже укреплю. Только ручку тебе новую придётся сделать – у неё больше половины отломилось, а новые ручки я ещё пока выращивать не научилась.
- Как скажешь, Виталинушка, - согласился дед и принялся меня рассматривать, как будто чего-то ожидая, забросив свою работу.
Я уже успела и с жерновами разобраться, и починить хозяйственный инвентарь, аккуратной кучкой дожидающийся меня у двери, а он всё смотрел, и я не выдержала:
- Что? Чего ты на меня смотришь?
- Ничего, - вздохнул дед, - просто неспокойно мне за тебя. Захочешь - сама расскажешь.
Я благодарно кивнула, а сама при этом подумала: «А вдруг, если познакомлюсь с Тайраном поближе, он тоже сочтёт меня проклятой, как моя мама? Вон как бабка Маруся на деда взъелась, обвинив во всех грехах, а у него ведь даже не было способностей. О чём же хотел предупредить меня сон? Может мне нужно сделать так, чтобы вообще с этим парнем не пересекаться? Может всё-таки не идти на костёр?» - При этой мысли сердце болезненно сжалось и заныло, напомнив мне ужасные ощущения из сна. И я подумала с запоздалым сожалением: – «Так. Кажется, уже поздно - мы уже увидели друг друга. К тому же, если брать предыдущий опыт, чтобы исправить будущее, надо делать не как во сне, а всё наоборот… Помнится, во сне я как раз старалась не замечать ни Тайрана, ни Заряну. Каждый раз, когда видела их вместе, мне было больно. Да и взгляд у парня был такой, словно он разрывается между мной и Зарёй. Значит, в этот раз не буду его избегать, а сделаю всё, чтобы он меня заметил», - решила я и сердце в груди взволнованно трепыхнулось, явно соглашаясь и одобряя последнюю мысль.