Утром родня немало удивилась отсутствию ожидаемого результата. Весь завтрак мама с братьями удивлённо поглядывали в барабашкин угол, а папа хмурился. Я же почувствовала себя плохо: хлам укоризненно «взирал» на меня из угла, а под кожей всё сильнее зудело, так что кусок не лез в горло, и я едва смогла выпить травяной отвар. Родственники же, обеспокоенные исчезновением барабашки, не заметили, что со мной творится нечто странное, и отпустили во двор. Весь день я старалась реже бывать в доме, потому что барабашкин угол мозолил мне глаза немым укором, ведь мама не убрала оттуда вещи, видимо, надеясь, что они ещё починятся. А ночью я даже вниз спускаться не стала. Утром мне стало хуже, казалось, что зуд сжигает моё тело изнутри. Я знала, что это пройдёт, стоит мне только выпустить способности наружу, но изо всех сил сопротивлялась этому. День прошёл как в тумане, и мама, наконец заметила, что со мной что-то не так. К ночи меня свалила лихорадка, и последующие несколько дней совершенно стёрлись из моей памяти.
Когда я пришла в себя, то ощутила дикую усталость и слабость во всём теле. Я едва могла шевелиться, но в голове было на удивление ясно. Увидев заплаканное мамино лицо, я поинтересовалось, что же со мной произошло.
- Ой, Виточка, девочка моя, прости, - мама почему-то принялась рыдать: - Я так виновата! Это из-за меня ты заболела.
- Из-за тебя? – Вяло удивилась я. – Как так?
- Ну, понимаешь, я хотела помочь Тёте Симе и положила в барабашкин угол её поломанную прялку, надеясь, что он починит. Совсем забыла я, как бабушка моя рассказывала, что не любят духи-помощники в доме чужих вещей. Вот барабашка и обиделся. Вообще ничего не стал чинить и исчез! Да ещё и на тебя порчу наслал, мне в наказание. Уж как я просила-умоляла его простить меня и вылечить тебя, в тот угол каких только сладостей и кушаний не понаставила, но он, паршивец, будто и не слышал меня, не притронулся ни к чему, всё выкинуть пришлось, видно ушёл от нас совсем наш барабашка, - причитала мама, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и, всхлипнув, замолчала. Я не удержала любопытства:
- А что было дальше?
- Дальше? А дальше тётя Сима заглянула за своей прялкой, про которую я напрочь забыла, и забрала её, - со вздохом пояснила она. - Тогда я разобрала остальные вещи, раз чинить их некому, и пошла проверить, как там у тебя дела. И вот прихожу и вижу, что жар у тебя полностью ушёл, дыхание ровное, хотя никаких отваров и лекарств я тебе сегодня не давала. Да и как тебе их дать? Спала ты так крепко, что я тебя не добудилась. Вот тогда и призадумалась я: отчего всё так случилось? Ведь всё же хорошо было: ты здоровенькой была, мы с барабашкой так здорово дружили, не обижали друг друга. Вот тогда и припомнилось мне про сильную нелюбовь барабашек к чужим вещам, и прялка эта треклятая сразу вспомнилась, и всё стало понятно… Ты уж прости меня, доченька, виновата я перед тобой, - мама удручённо погладила меня по голове, отведя глаза в сторону.
Я изумлённо таращилась на неё, поражаясь своему везению и не сразу найдясь с ответом (если честно, я до сих пор про себя удивляюсь, как точно она угадала про прялку, не догадываясь об истинных причинах моей болезни!). Тогда же я лишь сумела пробормотать:
- Ну чего ты, мам, успокойся. Всё уже хорошо. Я же выздоровела, значит барабашка тебя простил и больше не сердится.
- Ты так думаешь? – Слабо улыбнулась она в ответ. – Хорошо бы. Может он не насовсем ушёл, а? Без него мне трудно будет, когда папа снова уедет.
- Не знаю, - задумчиво откликнулась я, не чувствуя в себе никаких сил к «сращиванию» вещей. – Может и не на совсем.
Вечером за ужином папа с братьями радостно поглядывали на меня и укоризненно на маму, а та лишь вздыхала, тоскливо косясь на пустующий угол барабашки. Никто не произнёс вслух ни слова, но я догадалась, что мужская часть нашей семьи опечалена отсутствием невидимого мастера не меньше, чем женская и винит во всём уж понятно кого. Я с сочувствием взглянула на маму, но помочь ничем не могла: я твёрдо уяснила, что для собственной безопасности мне нужно затаиться и не высовываться как можно дольше.