— И еще один — побольше, — добавила она, перемещаясь к моему прессу, минуя препятствие из заслоняющего меня полотенца. — Как тебе это?
Я и не заметил, как закрыл глаза.
— Неожиданно... расслабляюще.
— Удивительно, как может помочь небольшая ванна. Я видела, как она творит чудеса.
Медсестра снова поднялась к моей щеке, потом к другой, а затем ко рту и горлу. Не было никакой закономерности, просто медленный, непрерывный темп. Через каждые несколько движений девушка погружала мочалку в воду, чтобы она не остывала.
— У Вас хорошо получается.
Уитни рассмеялась, звук был похож на музыку, доносимую ветром. Красивую, успокаивающую — ничего похожего на то, что происходило до того, как она вошла сюда.
— Я не так часто этим занимаюсь — обычно это делают помощники, — но, честно говоря... — она глубоко выдохнула, прежде чем снова намочить ткань. — У нас тут очень напряженная обстановка, и мне так же сильно требовалась передышка, как Вам утешение.
— Я полагаю, что все было не очень хорошо.
— Большинство из нас не покидали больницу, — медсестра задела мою ногу, и я мгновенно напрягся, по телу тут же метнулось электричество, а глаза распахнулись. — Я знаю, что это больно. Не волнуйтесь, я очень осторожна.
Уитни спустилась к пальцам ног, нежно проводя по ним и по своду стопы до пятки, и меня окутало ее обещание.
Мои веки снова сомкнулись, а голова глубже погрузилась в подушку.
— Вы были здесь, когда взорвались бомбы?
— Да, — медсестра выжала губку и перешла к другой ноге, начав с бедра. — Уверена, Вы не помните, так как мы вкачали Вам довольно много морфия, но я была там, когда Вас привезли на скорой.
Я распахнул веки и поднял голову, чтобы рассмотреть в темноте ее лицо.
— Включите свет.
Ее массаж прекратился, она потянулась, чтобы дернуть висящий за мной шнурок маленькой лампочки. Свечение было достаточно ярким, чтобы уловить ее взгляд, коричневое одеяло, смотрящее на меня в ответ.
«Коричневый».
— Это ты, — прошептал я.
Она не шевелилась, пока я ее рассматривал.
— Не могу вспомнить ничего из того, что было до операции, кроме твоих глаз. Они обволакивали меня, словно одеяло... Я не хотел, чтобы они меня отпускали.
Когда медсестра вернулась к тазику, подняла губку и положила ее мне на грудь, я смог по-настоящему ее рассмотреть. Темные волосы Уитни были убраны с лица, открывая оливковую кожу, маленький нос, пухлые губы и густые ресницы, обрамляющие ее глаза.
Мои приключения научили меня, что погода никогда не лжет, как и красота Уитни.
Она была чертовски прекрасна.
— Тебе было плохо. Я оставалась с тобой, пока тебя не отправили на рентген, — сказала Уитни. — К тому времени подействовал морфий, и ты уже крепко спал.
— Учитывая, сколько пациентов ты видела, я удивлен, что ты помнишь.
Ей на ухо упала маленькая прядь волос шоколадного цвета, и Уитни убрала ее назад, глядя на меня. Коричневый цвет не просто окутал меня, как одеяло; он перенес меня далеко отсюда, туда, где мое тело не терзала боль.
— Если ты спросишь меня о сериале, который я смотрела по телевизору, или о прочитанной книге, я не смогу рассказать о сюжете. Но того, кого я выхаживала, я никогда не забуду. — Она распространила тепло по верхней части моей ноги, ее прикосновение было подобно щекотке. — Пациенты — это воспоминания, которые я храню вечно, каждый из них — особый момент, формирующий мою жизнь.
— Уитни, — сказал я, прочитав ее бейдж. — Я хочу спросить тебя кое о чем, и мне нужно, чтобы ты была со мной откровенна. Я чувствую, что все здесь втирают мне какую-то хрень, а мне нужна правда.
Уитни приостановила свои движения, ее взгляд вернулся ко мне.
— На что будет похожа моя жизнь? Буду ли я тем же человеком, что и раньше?
Она отложила губку, скрестив руки на подлокотнике.
— Спина теперь станет твоим главным приоритетом, и с учетом имеющейся травмы я бы посоветовала заботиться о ней, а не рисковать ее здоровьем, совершая глупые поступки, которые могут поставить под угрозу твою подвижность. Твой диапазон движений будет другим, осанка, скорее всего, изменится. А что касается боли, то она, конечно, утихнет — сейчас ты испытываешь худшие ее проявления. Но сможешь ли ты когда-нибудь жить без боли?
Уитни сделала паузу, и я увидел ответ еще до того, как она его произнесла.
— Скорее всего, нет, — она немного подвинула подушку, чтобы убедиться, что моя голова расположена правильно. — Тебе предстоит долгий путь. Это будет нелегко; тебе придется приложить значительные усилия. Так что, если говорить начистоту, нет, ты не станешь тем же человеком, что и раньше.
Боль пронзила мою грудь, словно в ней рыли гребаную могилу.
— Я рисую в своем воображении человека, которого даже не узнаю.
— Может, он понравится тебе больше, чем тот, кем ты являешься сейчас.
Гнев вернулся, выплескиваясь наружу, вызывая у меня желание схватить тазик и швырнуть его через всю палату.
— Калеб, я вижу в тебе огромную борьбу. Не только в твоем теле, но и глубоко в вдуше, — Уитни приблизила палец к моему сердцу, но не коснулась кожи. — Я знаю, что у тебя есть силы сделать это.
Когда она начала вытирать меня полотенцем, я уставился в потолок, осознавая правдивость ее ответа. Помимо работы, всю мою жизнь составляли физические занятия. Теперь не осталось ничего, кроме ограничений, которые я даже не начинал просчитывать.
Уитни налила на свои ладони лосьон и провела ими по моей груди.
— Я знаю, что твои мысли мечутся; ты думаешь о своем будущем и проигрываешь все сценарии, но я хочу, чтобы ты думал только о сегодняшнем дне. Сосредоточься на том, чтобы справиться с болью и немного отдохнуть, — она переместилась к моим рукам и ногам, а затем надела на меня новые компрессионные носки. — Твое выздоровление будет проходить день за днем. Не нужно думать о завтрашнем дне, следующей неделе или о том, как все будет выглядеть зимой. Только сегодня.
Мои руки скользнули через отверстия чистого халата.
— Каждое утро ты будешь просыпаться с новой целью, а вечером ложиться спать с достигнутым результатом.
Укрыв меня покрывалом, Уитни положила свою руку поверх моей. Я уставился в темно-карие глаза, каждый вдох был таким, словно меня овевал ветер.
— Не оплакивай этого человека: он не ушел и не стал чужим. Просто теперь он будет немного другим.
Из ее кармана раздался звонок, и она достала телефон, чтобы посмотреть на экран.
— Тебе нужно идти, — сказал я, удивившись своему ответу и разочаровавшись, когда Уитни кивнула. — Ты вернешься?
Я не знал, почему спрашиваю. Я знал только, что не был готов к тому, что с меня сорвут одеяло.
Уитни взяла в руки лосьон и тазик.