Я распахнула дверь. На пороге стояла мама в серой шерстяной юбке и пиджаке в тон, волосы были убраны в тугой узел на затылке. Я обхватила ее за тонюсенькую талию, едва не сбив с ног, крепко прижалась и ощутила на голове ее руку.
— Давайте попробуем разобраться, что все-таки стряслось, — сказала мама. — Ну, кто начнет?
То, о чем не получается забыть
Оказалось, что в полицию заявила Белл. Она все видела в окно своего магазина и решила, что Маркус нарочно преследовал Сэла и заставил его выбежать на дорогу. Так что маме удалось все уладить. Она собрала три заявления — от Сэла, которому пришлось подписываться левой рукой, от меня и от Белл, — и в полиции сразу закрыли дело, а мама одевалась как взрослая целых три дня подряд.
— Знаешь, тебе обалденно идет деловой костюм, — сказал Ричард.
Я думала, мама примется его отчитывать, но она взяла его за руку и сказала:
— Спасибо, ваше совершенство. Услышать такое от вас — большая честь.
У нее был счастливый вид, и в тот миг казалось, что они просто не могут не пожениться. Однако ключ она ему так и не дала.
А потом мама повесила костюм на плечики в шкаф, а я засунула все твои записки обратно в коробку, запихнула ее под кровать и больше на них не смотрела.
Потом настал день рожденья Аннемари, на котором было два торта: несъедобный, который испекли мы с Джулией, и очень вкусный, который испек папа Аннемари.
Время шло. Аннемари и Джулия помогли мне установить на Главной улице детскую площадку. Джей Стрингер наконец-то утвердил проект Джулии с летающей тарелкой. Я стала постоянно ходить в туалет с Алисой Эванс — мы с ней придумали тайный знак, так что ей больше не приходилось танцевать мексиканский танец на полях сомбреро. Мы с Маркусом при встрече здоровались и даже останавливались поболтать — конечно, если он меня замечал, то есть примерно в половине случаев. Я еще несколько раз поцеловала Колина. И подозревала, что Джей Стрингер набирается храбрости, чтоб поцеловать Аннемари. Поцеловать Джулию, по-моему, никто не осмеливался.
Сэлу сняли гипс, и он снова стал играть в баскетбол за домом. Пару раз я махала ему из окна, а однажды он сам меня позвал и спросил, не хочу ли я посмотреть на его трехочковый бросок. Он выстраивал этот бросок минут пять, а потом промазал, но я все равно похлопала, и он поклонился.
Я старалась забыть о человеке, который смеется. В смысле, я старалась забыть о тебе. Но у меня не получалось. Одна вещь не давала мне покоя: то письмо, которое ты просил меня написать.
Это ты и должна рассказать мне в письме. Это — и все, что к этому привело.
Пожалуйста, отдай мне письмо сама. Где меня найти, ты знаешь.
Когда стараешься забыть, ничего не получается. Наоборот, еще лучше запоминаешь. Но я все равно старалась забыть и не думать о том, что все время о тебе помню.
А потом, три недели назад, маме пришла открытка с «Пирамиды».
«27 апреля, студия ТВ-15». Твое последнее доказательство.
В тот день я приняла решение: перестать забывать и начать думать. И теперь вся история выстроилась у меня в голове, по порядку.
И вот я думаю, не начать ли мне писать это письмо, хотя ты умер и, скорее всего, похоронен на том острове. И, может быть, если я его напишу, то наконец перестану думать о тебе, раз и навсегда.
Пирамида — 20 000
Ричард, Луиза и Сэл поедут с нами в студию ТВ-15 канала Эй-Би-Си на Западной Пятьдесят восьмой улице — смотреть, как мама будет выигрывать двадцать тысяч долларов.
— Миранда, принесешь мне свитер с мелкими пуговками? — спрашивает мама. Она нервничает, и голос у нее от этого слишком тонкий. — Если там будет холодно, я не смогу сосредоточиться.
— Мам, — говорю я, — теплынь на улице.
— Вот именно. Значит, они включат кондиционер. Значит, будет холодно.
Я достаю свитер и снова смотрюсь в зеркало на дверце маминого шкафа. На мне новые джинсы и рубашка с длинными рукавами, на которых вышиты цветы, — я одолжила ее у Джулии. Ричард даже туфли мне начистил до блеска своей специальной щеткой. Я пробую распушить волосы, но мозг говорит: «Что ты делаешь? Ты же прекрасно знаешь, что твои волосы не распушаются!» — и я прекращаю это занятие.
Ричард звонит в домофон.
— Уже бежим! — кричит мама. — С днем рожденья!
Мы спускаемся, подходим к двери Сэла и Луизы, и она в тот же миг распахивается, как будто они нас поджидали.
— Какой день! — восклицает Луиза. — Какой день! Великий, великий день! — Кажется, она нервничает еще сильнее, чем мама.
Я смотрю на Сэла. Он закатывает глаза:
— И так все утро.
В подземке мы едем молча.
У дверей студии нас встречают люди в красных пиджаках.
— Участники налево, — говорит один из них. — Зрители направо.
И тут я понимаю, что вот прямо сейчас мы с мамой должны расстаться. Она стоит растерянная и испуганная, вцепившись в сумку со свитером, запасной одеждой и заколками для волос. Я делаю к ней шаг и крепко обнимаю, а Ричард ее целует, а Луиза восклицает: «Мы тебя любим», а Сэл, глядя в пол, бормочет: «Удачи!»
— Ты выиграешь, — говорю я. — Я точно знаю.
— Не обольщайся, — отвечает мама и скрывается за дверью.
Мы входим в студию. Она похожа на театр, а на сцене — все, что всегда бывает в «Пирамиде»: подиум Дика Кларка, вращающиеся экраны для блица и два пустых кресла для раунда победителей. В тусклом освещении все выглядит мрачноватым и ненастоящим, как декорации. Кажется, один хороший пинок — и все это повалится.
Народа уже полно, и мы садимся примерно в середине зала, опуская для себя сиденья, обитые красным бархатом.
На сцену выходит человек в наушниках и начинает объяснять публике, когда хлопать, а когда сидеть тихо. Он показывает на металлические коробочки на потолке; на таких обычно загорается надпись «выход», а на этих написано «аплодисменты». Он говорит, что они будут включаться и выключаться и что это подсказки для зрителей, когда начинать аплодировать и когда заканчивать. Потом он с нами репетирует: хлопаем — прекращаем — опять хлопаем — хлопаем — хлопаем — прекращаем. Дурацкое занятие, но Луиза и Ричард очень серьезны и стараются изо всех сил. Мы с Сэлом хихикаем и подбиваем друг друга хлопать в полной тишине — «а спорим, не хлопнешь».
И вдруг на сцене вспыхивает свет, и все вокруг становится ярким и сияющим, словно в июле на пляже, только еще веселее — гораздо весёлее. Ричард берет меня за руку. Выходит Дик Кларк и здоровается с залом, и Луиза начинает тараторить без умолку: что она всегда обожала Дика Кларка, что он самый симпатичный из всех телеведущих и что сейчас, когда она наконец-то его видит, он ей нравится еще сильнее. Разве не поразительно, спрашивает она, что он вообще не стареет, что он выглядит точь-в-точь как в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году? После съемок, говорит Луиза, она попросит у него автографы для своих стариков из дома престарелых, потому что для них это будет немыслимое удовольствие. Она говорит взахлеб, даже быстрее, чем миссис Биндокер на ежемесячных собраниях жильцов нашего дома. И внезапно умолкает. Я кошусь на нее и вижу, что она кусает губы.
Дальше все происходит очень быстро. Раздается музыка. Дик Кларк делает встревоженное лицо — «я не опоздал?» — и взбегает на подиум. На сцене появляются знаменитости. Ни об одной из них я, правда, в жизни не слыхала. И не успеваю я опомниться, как выходит мама. Ее волосы убраны назад и заколоты заколками, и она выглядит совсем маленькой, даже меньше, чем обычно.
Но она великолепна. Блиц проходит как по маслу. Мама выбивает семь слов из семи и выигрывает денежный приз. А ее партнер-знаменитость вовсе не тупой как пробка. По правде говоря, он вообще не тупой, даже наоборот.