— Ты уверена? — спросила она.
— Еще бы, — отозвалась Джулия. — Так что прекращай валять дурака и скажи об этом своему адвокату, когда он придет к тебе в следующий раз. Напирай на то, как много всего пришлось пережить. Расскажи эту слезливую басню о своем отце, вообще обо всем, что сможешь вспомнить и придумать. И не успеешь оглянуться, как выйдешь отсюда.
Сюзанна повеселела.
— Как ты думаешь, мне могут дать очки, пока я нахожусь тут? — неуверенно спросила она. — Я плохо вижу, так что не могу читать.
— Могут, если ты попросишься на прием к врачу, — сказала Джулия. — А когда будешь сидеть у него, начни рассказывать ему о себе. Он любопытный козел, и ему нравится считать себя психиатром. Скажи ему, что ты пала духом, что у тебя депрессия, и он даст тебе какие-нибудь таблетки. Иногда такие штуки не помешают, чтобы снять напряжение.
Когда вечером погасили свет, Сюзанна почувствовала себя лучше. Она догадалась, что, должно быть, Джулия передала кое-что из ее рассказа остальным заключенным, потому что во время чая несколько женщин ободряюще улыбнулись ей и даже заняли вечером место у телевизора. И, хотя при том шуме, который стоял вокруг, сосредоточиться на телепередаче было совершенно невозможно, все-таки это было лучше, чем ощущать себя изгоем.
Днем Джулия поинтересовалась отцом Аннабель, и сейчас, когда Сюзанна лежала на своей койке, надеясь сегодня ночью наконец-то заснуть, она мысленно вернулась к этому вопросу. Слишком многое случилось с тех пор, как она в буквальном смысле вычеркнула Лайама из своей жизни.
И вот теперь, ночью, его лицо возникло перед ней, как живое: его темные глаза с морщинками вокруг них от смеха, его курносый нос, вьющиеся каштановые волосы, ниспадающие до бронзовых плеч, когда он работал в саду. Ее отец называл Лайама «бродягой», что в его понимании было еще хуже цыгана. Но Лайам отнюдь не был бродягой, он был хорошо образован и даже учился в колледже. Просто его вольнолюбивая натура заставляла его переезжать из города в город, он спал в своем старом автофургоне, подрабатывая садовником или чернорабочим.
Лайам постучался в двери их дома в самом начале марта 1985 года. Он рассказал, что занимался рубкой деревьев у одного из их соседей, и те сказали ему, что у них тоже есть мертвые, засохшие деревья, которые необходимо срубить.
Сюзанна всегда с радостью встречала новое лицо в доме. Она приветливо вела себя даже с агитаторами во время выборов в местные органы власти, потому что любая компания была лучше собственной. Сюзанна была прикована к своему дому вот уже девятнадцать лет, не видя никого, кроме районной сестры-сиделки и случайного соседа. Самым большим событием недели для нее становился поход в супермаркет. Иногда ей казалось, что от удручающей монотонности такой жизни она сойдет с ума.
Она все равно пригласила бы Лайама в дом, даже если бы в саду не оказалось засохших деревьев, которые надо было убрать, хотя бы потому, что надеялась просто задержать его ненадолго и поболтать с ним. Но она обрадовалась тому, что у нее появился повод, поскольку ни за что не хотела бы, чтобы парень догадался, насколько она нуждалась в компании.
Он уселся за стол в кухне, пил чай и разговаривал с ее матерью. Сюзанна была тронута тем, что он терпеливо и с пониманием отнесся к затрудненной речи женщины, что он инстинктивно догадался, что ее ум не утратил своей остроты и что ей необходимо общение с новыми людьми.
Она помнила, как стояла, прижавшись спиной к теплой печке, наблюдая, как Лайам говорит о садоводстве. Тогда ей было тридцать четыре, и она решила, что он примерно одного с ней возраста. Он был высоким и стройным и, судя по тому, как поношенные джинсы обтягивали его бедра, обладал хорошо развитой мускулатурой. И, хотя он был красив какой-то грубоватой, животной красотой, в тот первый день ее пленила страсть, с какой он рассуждал о садоводстве.
Сад и природа были едва ли не единственными темами, не считая темы домашнего хозяйства, о которых Сюзанна могла рассуждать достаточно уверенно и со знанием дела. Она понимала, что с ней скучно, что выглядит старомодно, потому что одежда, которую она себе покупала, должна была быть прежде всего практичной, но до того дня ее это, в общем-то, не волновало.
— Покажи Лайаму деревья, — с трудом вымолвила мать. — У отца вечно ни на что не хватает времени.
— Мне показалось, или я действительно уловил нотку горечи в словах вашей матери? — поинтересовался Лайам, когда они бок о бок шагали по саду. — Извините, если я выгляжу назойливым.
Сюзанна подумала еще, что у него очень развита интуиция, раз он сумел подметить такую тонкость, особенно если учесть, с каким трудом разговаривала ее мать. И она вовсе не сочла это назойливостью, скорее заботой.