Всю ту весну и лето Сюзанна прожила в ожидании дней, когда к ним приходил Лайам. Пока мать дремала после обеда, она выходила к нему в сад и работала рядом, осмеливаясь говорить с ним о вещах, о которых не заговаривала раньше ни с кем. Например, о двух коротких романах с мужчинами. Первый раз это случилось у нее, когда ей было двадцать три года, со строителем, который менял у них на крыше черепицу. Второй роман был с кем-то из благотворительной организации, которая занималась оказанием помощи пожилым людям, прикованным к дому.
— Мне казалось, что оба раза я влюблялась в них, — застенчиво призналась она. — Но теперь я думаю, что мне просто нравилось делать то, чего делать не следовало. Во всяком случае, ничего особенного из этого не вышло, мы просто целовались и обнимались, да и возможности зайти дальше у меня не было.
— Ваш отец — старый эгоист-педик, если он держит вас возле себя, — с чувством промолвил Лайам. — Вы красивая женщина, Сюзанна, и это ужасно, что вы совсем не видели мира и у вас нет никаких развлечений. Вам следует оставить это дело, скажите ему, что вы больше не можете.
— Как я могу так поступить, Лайам? — пожала она плечами. — Он поместит мать в дом престарелых, может, даже приведет сюда другую женщину. Я не могу так поступить с матерью, я люблю ее.
— Но и она тоже думает только о себе, — возразил он. — У нее ясный ум, Сюзи. Она прекрасно понимает, что это неправильно — вечно удерживать вас здесь. Господи Боже, она может дожить до девяноста, и сколько же будет тогда вам?
— За пятьдесят, — мрачно констатировала она.
— Слишком поздно, чтобы заводить детей, — заметил он и потрепал ее по щеке. — И это славное лицо покроется морщинами. Бегите отсюда, пока можете.
В сентябре Лайам закончил работу, и в свой последний день он нежно поцеловал ее в щеку.
— Я вернусь в декабре, чтобы посмотреть, как вы тут, сказал он и, заметив, что она дрожит, крепко обнял ее. — Если к тому времени вы наберетесь мужества начать новую жизнь, я помогу вам.
Он взял ее лицо в свои большие руки и пристально посмотрел ей в глаза, и его карие глаза затуманились.
— Вы похожи на бутон розы, — произнес он наконец. — Я хотел бы увидеть, как раскроются его лепестки, чтобы разделить с вами вашу нежность и красоту.
Той ночью она долго стояла перед зеркалом, пристально рассматривая себя, и впервые в жизни обратила внимание на то, что оттуда на нее глядит привлекательная женщина. Может быть, она слегка полновата, но у нее здоровый цвет лица, глаза сверкают, а волосы блестят. Ей хотелось убежать вместе с Лайамом, она страстно желала его поцелуев, мечтала лежать в его объятиях обнаженной и открывать все новые и новые таинства секса. Ее не волновало, что он, может статься, не захочет на ней жениться и осесть на одном месте, ей достаточно было бы просто находиться рядом с ним.
Ее мать умерла в последний день сентября, спустя три недели после ухода Лайама. Она сидела в своем инвалидном кресле возле печки, а Сюзанна мыла посуду после обеда и, обернувшись, заметила, что мать заснула.
Прошло полчаса, и Сюзанна обратила внимание на то, что у матери течет из носа. Она подошла, чтобы вытереть ей нос. И вот тогда она заподозрила, что мать умерла, поскольку та не пошевелилась раздраженно. Взяв ее за руку, Сюзанна обнаружила, что пульса нет.
Разумеется, Сюзанна заплакала, но при этом она чувствовала себя не так плохо — в конце концов, мать умерла во сне, и ее дочь была рядом с ней. Она даже не почувствовала ни малейшей боли, в противном случае она издала бы какой-нибудь звук.
Странно, но в этот день отец вернулся домой очень рано. Врач ушел совсем недавно, сказав, что это был сердечный приступ и что он не видит необходимости проводить вскрытие, поскольку наблюдал мать в течение последних нескольких недель. Сюзанна же в это время мучительно колебалась — звонить или не звонить отцу по номеру, который она два или три года назад случайно обнаружила в его записной книжке. Она очень обрадовалась, когда вопрос решился сам собой.
Он выглядел ошеломленным, когда Сюзанна сообщила ему о смерти матери, и, похоже, не поверил своим глазам, увидев жену по-прежнему сидящей в инвалидном кресле. Вероятно, отец почувствовал себя виноватым за то пренебрежение, которое неизменно выказывал своей жене, потому что он остался с ней в спальне и пробыл там вплоть до того момента, когда из похоронного бюро пришли увезти тело.