Физику Павел любил. Геометрию считал наукой из наук. Выучив однажды несколько формул на вычисление объема, он принес из цеха комплект чертежей и стал сам производить подсчеты. К русскому языку относился хоть и уважительно, но занимался без особой охоты, писал медленно, с ошибками.
— К чему столько правил? — ворчал он, открывая учебник. — Кажется, ясно, как слово писать. Так нет, обязательно правило.
«Будь что будет», — подумал я про себя.
— Я готов, Паша!
Павел мгновенно поднялся с дивана. Он аккуратнейшим почерком надписал тетрадь, разгладил ее ребром ладони и обмакнул перо в чернильницу. Я стал ему диктовать отрывок на память:
— Это, Алеха, из народной песни о Ермаке, — улыбнулся брат, написав строку.
— Песня-то народная, но автор ее Рылеев, — заметил я.
— Рылеев? Декабрист? Не знал я этого. Интересно. — Мой ученик отложил ручку, задумался. Минуту спустя сказал: — А хорошо эту песню в «Чапаеве» исполняют! Помнишь, когда Василий Иванович сидит со своими бойцами и все поют… — Павел закинул голову, и по комнате прокатился его негромкий бас.
— А ну-ка, давай, Алеха, еще чего-нибудь! — сказал он, снова берясь за ручку.
Я понял, что стихи ему понравились, и продолжал диктовать все, что приходило на память. А на сердце было тревожно и смутно.
— Это Пушкин! Ну, а это Маяковский, — радостно узнавал Павел автора стихотворения и, поставив в конце написанного скобки, с величайшей осторожностью вписывал в них фамилию поэта.
— Еще, еще давай! — просил Павел, исписав тетрадочный лист. — Ты скажи-ка, мимо какой красоты жизнь проходит!
У меня нечаянно вырвалось:
Я приостановился.
— Дальше, должно быть, забыл? — спросил Павел, не слыша продолжения.
— Да нет… — смутился я и, набравшись духу, дочитал:
— Откуда это? Не знаю, не слыхал такого стихотворения.
— Пиши в скобках «А. Р.»
— «А. Р.»?
— Пиши, пиши, — окончательно смутился я, — потом узнаешь.
Павел недоверчиво посмотрел на меня и поставил под четверостишием «А. Р.».
Помедлив, я сказал:
— Только строго между нами. И чтобы Зина не знала… «А. Р.» — значит Алексей Рубцов.
Стул под Павлом скрипнул. Брат с удивлением уставился на меня:
— Неужели ты стихи умеешь писать?
— Тут ничего особенного… Я еще на Байкале начал.
— Ты смотри-ка! Рубцовы стихи пишут! А? Знал бы отец! — Он отложил перо в сторону. — Ну, рассказывай, как у тебя прошел первый день в школе…
Глава четырнадцатая
Звездочет
Весть о том, что Филипп Романюк открыл на небе новую звезду, с невероятной быстротой облетела всю школу. «В Москву запрос послали!» — «А может, старая, известная!» — «Да нет, совсем новая…» — шли разговоры. Меня, впрочем, звезда мало интересовала, у меня были свои земные заботы… Предстоял разговор с Ковбориным.
В директорский кабинет я был вызван не один, а вместе с Филей — его недавно избрали секретарем комсомольской организации школы.
Ковборин, прохаживаясь по кабинету, цедил слова сквозь зубы. Иногда он брал со стола перочинный ножик и, остановившись против меня, чистил свои длинные ногти.
— Итак, по просьбе некоторых педагогов, я оставляю вас, Рубцов, в составе учащихся десятого класса. Но предупреждаю. Предупреждаю в последний раз. Ясно вам?
— Да, абсолютно.
— Ступайте… Впрочем, погодите, — остановил меня и Филю директор. — Скажите, Романюк, вы в самом деле открыли звезду?
Филя помялся, переступая с ноги на ногу:
— Это не я, мой отец…
— Неважно. Но это факт?
— Вроде этого. Послан запрос в Астрономический институт в Москву.
Ковборин протянул руку за ножичком:
— Оставьте при себе жаргонные слова «вроде этого». Расскажите, как вам удалось совершить такое невероятное открытие.
— Летом я с отцом на паровозе работал. Он машинист, а я вроде… то есть помощник кочегара. Водили мы составы по маршруту иной раз днем, а то и ночью. Колеса стучат, перелески мелькают, огоньки, ветерок. Хорошо!
— Ближе к делу.
— Едем, значит, как-то ночью, — продолжал Филя. — Отец стоит у окна — путь впереди осматривает да небо не забывает: в бинокль глядит. Я уголь в топку бросаю. А ночь темная, звездная… Отец — любитель звезд, все книги, что я мог достать по астрономии, перечитал. И смотрит, конечно, больше в одно место: где девять звездочек мерцают. Вдруг отец как схватит меня за руку. «Филипп, — кричит, — десятая звезда зажглась!» Я не поверил. «Как же, — думаю, — так: вчера целую ночь просидел у своего телескопа и ничего не увидел, а сегодня загорелась?» Перестал бросать уголь в топку, встал рядом с отцом. «Смотри, Филипп, вдоль моей руки, повыше моста». Это отец говорит. Взял я бинокль, а сам не то что звезду — Млечного пути не вижу, до того руки задрожали. Успокоился, навел бинокль в то самое место, где наши ученые предсказали звезду и… вижу ее! Яркая такая, зеленоватая…