– Я не заслуживаю тебя, Крис, – Витя попытался натянуть улыбку. – Ты как бриллиант: красиво сияешь, но я могу только любоваться твоей красотой.
– Я доверяю этот бриллиант тебе. Просто возьми его и оберегай. Я уверен, что ты хорошо позаботишься о бриллианте.
– Тебе нужен другой человек. Который сможет не просто оберегать, а…сделать из бриллианта прекрасное украшение.
– Так говоришь, как будто я способен только личиком светить, – эти слова Крис будто выплюнул.
– Нет, конечно! – Витя повернулся к Исакову, нахмурившись. – Ты всегда для меня был искусством. А я далек от него.
– Давай поговорим о поэзии, – вдруг предложил Кристиан и растянулся в улыбке, разворачиваясь к Кравцову всем корпусом. – Кого ты знаешь из поэтов?
Глаза Исакова засияли и стали будто еще больше. Они заинтересованно смотрели на Витю, пока тот пытался сообразить, что от него хотят.
– Ну…многих знаю из школьной программы: Лермонтов, Пушкин, Маяковский, Есенин, Ахматова, Пастернак, Цветаева, Бродский…Мне продолжать? – Витя решил, что Кристиан решил так унизить его тем, что он ничего не смыслит в искусстве, а потому говорил раздраженно и постоянно вздыхал.
– А кто тебе понравился больше всех? – Крис приблизился к Кравцову, будто пытаясь разглядеть ответ на свой вопрос в его глазах.
– Есенин, может быть, – с ноткой неуверенности сказал Витя.
Кристиан хохотнул и вдруг вскочил на ноги, распахнув руки и откинув голову назад. Он выглядел так, словно был готов поймать порыв ветра и взлететь вместе с ним. Витя невольно начал улыбаться. Исаков топнул ногой и потряс плечами, будто готовился к выступлению на сцене, но явно переигрывал.
– «Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот – и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.»
Кристиан не просто читал стихотворение — он проживал его. Его грудь вздымалась, говорил он громко и нараспев и даже присвистнул. Когда он закончил, то обернулся на Витю, который с нескрываемым удивлением смотрел на Криса, а того это лишь раззадоривало. Он растянул губы в улыбке и, набрав в легкие побольше воздуха, выдал на одном дыхании:
– «Ах! Какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в Бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.»[1]
Исаков медленно опустил руки и замер, смотря куда-то вдаль. Он будто скинул с плеч груз, который так долго носил. А теперь ему стало легко и свободно. Кристиан повернулся к Вите и сел перед ним на корточки, беря его за плечи.
– Чувствуешь? Стихотворение само вырывается из груди. Оно хочет быть прочтенным, а я хочу, чтобы его услышали. – Кристиан отдышался и отпустил Витю, усаживаясь рядом с ним и свешивая ноги с крыши. – Есенин написал его за два года до смерти. Как думаешь, он сам хотел умереть или его убили?
– Я всегда думал, что он совершил суицид. На литературе рассказывали, что…– Кравцов не успел договорить, Крис тут же перебил его.
– Да-да, рассказывали, что он повесился, – Кристиан отмахнулся и прикусил губу, задумываясь. – Но не находишь, что все это слишком странно? Он резал себе вены, потому что якобы в номере нет чернильницы и уже после повесился на батарее…
– Ты думаешь, что его убили?
– Конечно, – Крис серьезно посмотрел на Витю, будто надеялся, что тот подтвердит его слова. – Его преследовали. Он же был противником советской власти, так еще и на него были заведены уголовные дела! Он побоялся ареста и сбежал в Ленинград. Но его нашли.
– Это тоже звучит странно. Есенин же лежал в психбольнице, у него была депрессия и творческий кризис. Были причины для самоубийства, – спокойно выдал Витя, пожимая плечами.
– Есенин хотел красиво уйти из жизни! – Кристиан повысил голос, будто в мольбе. – Думаешь, повеситься в номере отеля – красиво? У него на лбу даже осталась безобразная вмятина от горячей батареи!
– Кажется, ты хотел приблизиться к искусству, а не к смерти Есенина, – Витя неловко улыбнулся, смотря в глаза Криса, полные безумства.
– Я просто хочу, чтобы ты был на моей стороне. А пока ты против меня, – Кристиан страдальчески вздохнул и поднял бутылку, проверяя, сколько вина осталось.