Она была и видением, и силой одновременно. Федуциану впервые подумалось, что имя Богини она носила не зря.
– Вам нужно что-то делать со своим гардеробом, Многоликая, – шутливо произнес он, останавливаясь в паре шагов и привлекая ее внимание. Ведьма слегка вздрогнула и обернулась. – Боюсь, если в следующий раз вы снова затмите весь двор своей красотой, они вам этого не простят.
Тенебрис медленно улыбнулась. Не язвительной усмешкой, не ядовитым оскалом, а мягко, почти неуверенно. Как будто не знала, как им теперь быть.
– Я… тоже рада вас видеть.
Сжался его кулак, прижатый к животу.
– Вы живы.
– Удивительно, да? – она снова перевела взгляд на сад, освещаемый растущим полумесяцем, голос ее звучал тихо.
– Я места себе не находил, от вас не было вестей. Не знал, что и делать.
– А теперь?
Он окинул взглядом ее лицо, удивительно смущенное, темные глубокие глаза, прикушенную губу, легко подрагивающие руки.
– Теперь я хочу танцевать с вами, Тенебрис. Позволите?
Она подняла на него удивленный взгляд, брови приподнялись. Протеста не прозвучало. Бокал мягко звякнул о подоконник, она протянула ему руку.
Пальцы переплелись.
Вот только, перехватывая инициативу, ведьма двинулась не вглубь зала, а в сад, подальше от людей и луцианской лжи. Становились тише музыка, свежее воздух. Звуки фонтана приласкали слух – и место их первого разговора стало местом первого танца.
Он не смог не заметить, как уверенно и естественно она вступила – приветствие рукой к сердцу с книксеном, шаг вперед и легшие на его плечо тонкие пальцы, пока он перехватывал ее талию, заводя вторую руку за спину.
Сегодня девушка ощущалась иначе. Мягкая и гибкая, чувственная, она делилась с ним своим дыханием и теплом, вскрывшейся, как нарыв, страстью. На прикрытые веки упали первые капли осеннего дождя, но ей было все равно. Сейчас она жила.
Закрапало чаще, сильнее, темнели их одежды под настойчиво усиливающимся ливнем, и Федуциан потянул ее под ближайшее дерево. Она не воспротивилась, послушно стала рядом.
– Вы прошли проверку, – не вопрос, а утверждение сорвалось с его губ.
– Прошла, – подтвердила она. – Но не так, как они ожидали.
– Что там произошло?
– Ты правда хочешь говорить об этом сейчас? – напряженно и резко спросила ведьма. Лицо ее вновь стало каменной маской, не отражавшей ни единой эмоции на мокрой коже. Опустились веки.
– Я должен знать правду.
Где-то вдали сверкнула молния. Полыхнула и тут же погасла, осветив лицо тенебрианки краткой вспышкой. Ранее безучастное, теперь оно отражало какую-то глубокую печаль, и этой печали было настолько много, что она выливалась из глаз девушки, чертила дорожки, выедая вечную холодность, прожигая камень. Заметил бы кто-нибудь ее боль?
Или нескончаемый ливень, пробивающий осеннюю листву, скрывал все от посторонних глаз?
– Люблю дождь, – прошептала она так тихо, что сквозь шум непогоды расслышать ее было почти невозможно. Почти сразу же раскатистый гром ударил по ушам, заставляя ее рвано выдохнуть и распахнуть веки. – В целом грозу… Знаете, серв Амаре, вам не обязательно стоять здесь со мной.
Она снова попыталась провести черту, но страж не реагировал. Стоял рядом и молчал.
– Какое благородство, – яростный смешок разомкнул губы и вновь стянул их в тонкую линию. Тенебрис злилась на саму себя – надо же, и эти секунды слабости ей пришлось разделить с ним. И в эти секунды все так явно напоминало о прошлом, что магичке хотелось спалить к старой Богине весь пелагийский сад.
Лиловым пламенем.
Что-то сверкнуло в ее глазах, и Федуциан заметил это. Неосознанно шагнул ближе, протянул руку, коснулся ее плеча.
Кожа, неприкрытая тканью, отозвалась мгновенной дрожью, и страж вновь воспринял это по-своему. Четким и выверенным движением стянул с себя плащ и накинул на девушку. Среди изящно застывших огромных статуй, так и не склонивших головы под яростным ливнем, она казалась такой маленькой и хрупкой, что он не мог оставить ее без защиты.
– Тут нет благородства, высокопоставленная серва.
Тенебрис подняла на него глаза, и искры гнева, уже покалывающие кончики пальцев, вдруг рассеялись. На его лице светлая усталость, в кончиках губ – мягкая улыбка. У глаз собрались тонкие нити морщинок, и Тени неосознанно сравнила их с лучами солнца, что рисовала когда-то в далеком детстве.