Если луцианы ведут столь высокие речи о свете и его силе, то почему так ярко он сияет далеко не в них?
– Тогда что же вы здесь делаете? – прошептала она, вдруг придвигаясь ближе. Ее взгляд буравил его глаза, брови настороженно хмурились. Лицо было напряжено. Она словно бы и желала увидеть малейшие признаки лжи, и боялась этого. Боялась, но смотрела.
«Храбрая глупая девочка…» – пролетело в его мыслях, и ему пришлось недоуменно выдохнуть. Неужели только сейчас он заметил – внутри, в самой своей глубине, ведьма далеко не взрослая женщина. Нет, она ребенок. Чем-то обиженный ребенок, вырастивший вокруг самую крепкую стену из тех, какие он только видел.
Он не ответил ей. Лишь осторожным движением натянул капюшон на ее голову, кончиком пальца дразняще мягко поддел нос. От неожиданности Тенебрис готова была отскочить, но страж притянул ее к себе, прижимая вдруг ставшую горячей голову к своей груди.
Так они и простояли – глухие ко времени, дрожащие то ли от холода, то ли от разливающегося внутри тепла, – до того, как не стихла непогода. Открылись двери в пелагийский сад, и гости бала переливчатым смехом и высокопарными разговорами напомнили им о реальности. Пелена спала, объятия распахнулись.
Но смотреть на стража так же свысока, как она легко делала это раньше, Тенебрис больше не могла.
Глава 9
После вечерней службы главный храм столицы освещался сотнями свечей, подчеркивающих краски старых фресок. В воздухе разливался запах ладана, оседая на коже воспоминаниями, и сейчас темная ведьма шла прямиком к одному из них. В разных уголках еще шептали молитвы, выводили песнопения служители. Молодые жрицы затягивали высокие ноты, мертвый язык щекотал сердце.
Она нашла его не в том месте, в каком можно было бы встретить последователя Света. Стоя у алтаря Богини, он был почти неподвижен – лишь играли на морщинистом лице тени от играющих огнем лампад.
Аврора спустила с волос капюшон. Облик, лежащий на ней, она использовала редко, в те моменты, когда не желала быть узнанной. Не помешало это лишь тому, кто видел не глазами.
– Ты пришла поговорить, дитя? – старик мягко повел рукой в сторону ближайшей скамьи. Несмотря на холод, постепенно накрывающий столицу, тут было на удивление тепло.
Она села рядом с ним. Зажала коленями ледяные от волнения ладони.
– Благословите, святой отец… – молвила на грани шепота. – Я пришла исповедаться.
Он не ответил. Лишь взгляд его устремлялся вперед, через все более пустующее с течением времени пространство – люди возвращались в свои дома, к женам и мужьям, к детям и родителям.
– Жизнь обрывается тогда, когда Луциану будет угодно, дитя. Твое время еще не пришло.
– Я не хотела, – вырвалось болью и отчаянием. – Если Луциан ведает всем, отчего моя судьба делать это раз за разом?
Почему она должна убивать, чтобы жить?
– Отчего не отвечает на молитвы? Лишь редким теплом да частым ожогом, словно о месте моем напоминает? – повернув голову, увидела – взгляд его задержался на ней. Если бы тот не постарел, узнала бы его сразу, еще тогда, неделю назад. – И почему не наказал за чужую смерть?
Еле заметное движение руками еще перед вопросами. Полог тишины и мрака скрыл все от любопытных ушей и глаз.
– Это его воля, дочь Тьмы. Он делает тебя сильной.
Ведьма вдруг рассмеялась, блеснули в темноте клыки.
– Зачем мне это? – пальцы упрямо дернули рукав его рясы. – Зачем мне эта сила, если… если счастья нет?
Она резко встала, делая пару шагов прочь, но вдруг замерла, обернулась, бросая последний взгляд на лицо Кассиана Деуса.
– Могло ли?.. – голос тоньше паутинки. – Могло ли что-то быть иначе?
– Иначе бы ты умерла.
– Она, – рвущий душу акцент. – и так умерла. Когда ты позволил им забрать мое сердце. Когда Примуса убили.
– Аврора!.. – раздалось ей в спину, но она уже уходила. Нет, по этому человеку нельзя было скучать и скорбеть, с ним невозможно было разговаривать, нереально было достучаться и что-либо растолковать…