– Примус… – вырвалось за завесой прикрытых глаз, само и неосознанно, стоном, полным тоски и боли.
Воздух вокруг замер. Его рука на ее щеке онемела, а за ней и все его тело. Глаза в ужасе распахнулись, и она впервые увидела во взгляде стража какую-то дикую и ослепляющую темень. И если раньше тот просто предполагал, что она любила Примуса, то теперь понимал, насколько сильно.
И это было так же ясно, как и больно.
Словно проснувшийся он отшатнулся от нее, как от укуса змеи. По лицу мужчины пробежал гнев.
– Прошу прощения, – хрипло бросил он голосом, что пронизан ядом. – Не хотел потревожить ваши воспоминания.
Он резко повернулся и зашагал к двери, его спина – прямая и жесткая – стала ей отрезвляющей пощечиной, а каждое брошенное через плечо слово – непонятной, но новой раной.
– Не беспокойтесь, серва Мендика, – остановился он в дверях. – Теперь мне не придется сомневаться в вашей безграничной верности.
Дверь хлопнула так, что зазвенели стекла за ее спиной, и лишь тогда она осмелилась сделать глубокий вдох. Дрожь пробивала тело, пока она прижимала ладонь к губам, что сегодня предали ее. Они произнесли не просто имя врага, или незнакомца, или друга. Это было имя любви всей ее жизни, и самым ужасным было то, что где-то в глубине, под слоями всех нахлынувших на нее эмоций, она испытала дикое облегчение.
Потому что Федуциан – как и все – отступил и ушел.
Потому что этого разрыва она так боялась и так ждала.
Одновременно.
Продолжение следует...