Тенебрис опустилась на кровать, приглаживая рукой шелковистое покрывало. Забавно. Раньше ее высокое положение никак не помогало, обеспечивая лишь жестким матрацем да тонким одеялом, теперь же, по факту будучи рабыней, она могла купаться в роскоши.
Пальцы неосознанно коснулись шрама на шее, слева под ухом, не видимого, но ощутимого пальцами.
– Добро пожаловать… домой, – тихо прошептала она, поднимая взгляд к стоящему напротив зеркалу. На секунду поверхность словно бы затуманилась, представляя взору ее же, но очень много лет назад, дрожащую от страха и с распахнутыми от него же глазами. – Аврора.
***
– Аврора!
Она не слушала его. Убегала. Маленькое сердечко птицей трепетало в груди, разнося жар крови по телу, что задерживался в голове и стучал лишь одной мыслью.
«Прочь!»
Ее остановили у самого выхода. Прыгнули вперед, удержали за тонкую лодыжку. Колени обожгло от соприкосновения с холодным полом, она рвано всхлипнула, подавляя рвущиеся наружу слезы. Перед глазами замелькали светлые одежды подбежавших жрецов, они подхватили ее под руки, потащили назад, к алтарю, где все так же стоял сердитый отец и главный служитель местного храма.
– Тебе пытаются помочь, а ты сбегаешь, поджав хвост! Такими темпами Луциан никогда не поможет тебе, – зло изверг отец, отворачиваясь от нее. Он коротко кивнул старшему жрецу. – Начинайте.
– Папочка!.. – взмолилась девочка, порываясь броситься к нему, но руки, с силой сжимающие кожу сквозь ткань темно-серого платья, удерживали ее на месте.
Он не поворачивался. Молча смотрел на стены храма, погрузившись в себя еще больше, чем обычно.
И даже не дрогнул, когда крик боли дочери достиг его ушей.
***
Осторожный стук в дверь прервал тяжелое воспоминание.
Тенебрис глубоко вдохнула, прежде чем встать с кровати и направиться в сторону нарушителя ее спокойствия. Мельком подумалось, что отец сейчас мог бы похвалить ее – на лице каменная маска, ни одного проявления эмоций, пока она сама не захочет ими «поиграть». Несмотря на то, что все – неустанные уроки, ритуалы, одиночество и смерть Примуса – словно бы произошло вчера, она не могла позволить себе расчувствоваться. Это было бы проявлением слабости.
И теперь она сжимала кулаки не от боли, а от ярости. Тогда – пятилетняя Аврора плакала в храме, сейчас – ставшая Тенебрис, не проронила бы и слезы, даже если бы к шее снова приставили луцианский клинок.
– Кто это? – коротко спросила, замерев у двери.
– Сангиус, госпожа, – раздался звонкий голос уже знакомого ей мальчика, и ведьма приоткрыла дверь, запуская того внутрь. Он шустро осмотрелся, завистливо прикусив губу, но быстро собрался. – Ваши приказы донес до кухни, круга магов и библиотекарей. К вечеру в ваших покоях подготовят все для омовения, а пока что вы можете прогуляться по дворцу, если желаете. Или могу попросить подать для вас обед.
«Обед?» – задумчиво пронеслось в голове девушки, пока она поворачивалась к окну. Действительно, проглянувшее из-за туч весеннее солнце уже минуло зенит и продолжило свой путь к западу.
– Чуть позже, – ответила она, не ощутив голода. – Сначала в библиотеку. Проводишь?
– Почту за честь.
Она намеренно шла медленно, расспрашивая мальчика о порядках. Узнала, что совместные трапезы со двором Великий Пелагий проводит редко, тем не менее танцевальные вечера проходят часто, так как их любит его супруга. Сам правитель редко посещает их, предпочитая обсуждать с мужской частью двора дела государства. У него две дочери и один сын, но сейчас Паллора Деа донашивает дитя под сердцем. Поговаривают, что к концу нового лунного месяца должна разродиться.
– Серва Мендика! – за спиной ведьмы раздался полувизгливо-восторженный голос, тут же заставивший ее поморщиться.
– Серва Импера, – притворная улыбка растянула губы, стоило ей повернуться к обладательнице противного фальцета. – Не ожидала встретить вас в столь раннее время.
Приближенная жены Великого Пелагия шагала к ней с упорной настойчивостью, обгоняя сопровождающих ее серв. Из всего двора она, пожалуй, чаще всех посещала столичные салоны, тратя пожалованные ей деньги налево и направо. Собственно, и задерживалась там допоздна, возвращаясь во дворец лишь в предутренние часы, чтобы – само собой – на следующий же вечер сетовать об этом, ссылаясь на ударившую в голову молодость.